МОРСКАЯ КАВАЛЕРИЯ
Отец и дед Александра Пантелеевича Кириллова были сибирскими казаками. Дед не раз избирался атаманом Надежинской станицы, отец Пантелей Иванович, имел чин подъесаула. Поэтому с детства осталось у А. П. Кириллова неравнодушное отношение к лошадям. А позднее возникла большая искренняя любовь к морю, потому что воевать ему пришлось в морской кавалерии, так называли торпедные катера – небольшие алюминиевые корабли длиною всего метров 18, имевшие экипаж семь человек и вооружение: спаренный пулемет ДШК и две торпеды, располагавшиеся в кормовой части. Во время атаки торпеды вначале отбрасывались назад, а катер круто уходил в сторону, давая им «зеленую улицу». На этих кораблях стояли два авиационных двигателя, работавших на смеси из спирта и чистого авиационного бензина, что позволяло развивать большую скорость, до 90 километров в час.
После краткосрочного обучения в Военно-морском училище, дислоцированном в Махачкале, куда в 1943 году А. П. Кириллова призвали шестнадцатилетним пареньком, начал он на таких малых кораблях войну в составе Волжской военной флотилии, затем на Черном море участвовал в Румыно-Болгарской освободительной операции. Войну с Японией, несмотря на восемнадцатилетний возраст, он начал уже опытным командиром торпедного катера Г-4 пятой серии.
«Были мы молодыми. Храбрости хоть отбавляй, – вспоминал Александр Пантелеевич. – В составе дивизиона торпедных катеров ночью в августе 1945 года вышли к корейским берегам с заданием заблокировать выход из Саньсинской бухты. Для меньшего шума глушители опустили в воду. А при подходе к бухте глушители подняли, и катера вихрем помчались вперед. Вскоре прямо по курсу увидел я силуэт выходившего из бухты транспорта. Подал команду «Товсь!», потом – «Пли!› Одна торпеда прошла мимо транспорта, и ее взрыв прогремел где-то у пирса. Вторая ударила точно в цель. Столб пламени взметнулся над водою. Транспорт сразу начал тонуть. Теперь нужно было быстрее уходить от него подальше, чтоб не попасть в водоворот воронки, образующейся на месте уходящего на дно судна. Вскоре на поверхности воды осталась торчать лишь верхушка мачты транспорта. Как выяснилось потом, был он загружен соей, никакой опасности нам не представлял. Но приказ есть приказ, и мы его выполнили.
Месяца полтора находился наш дивизион в Саньсинском порту, окруженный дружеским вниманием корейцев. А потом мне дали команду идти во Владивосток. Во время перехода неожиданно усилился ветер. На горизонте быстро собирались тучи. Погода испортилась. На волнах появились белые барашки. По мере продвижения по курсу удары волн становились все тяжелее. Наконец началась гроза и разыгрался шторм. Наш маленький катер, на котором разрешалось выходить в море при волнении лишь до трех баллов, поднимало на гребень волн и бросало в разбушевавшуюся пучину. При этом казалось, что внутренности у тебя словно уходят вниз. Не все матросы могут выдержать подобные качки. Если же такие попадали к нам – их немедленно списывали на берег. Это сейчас парня, едва оторвавшегося от маминой сиськи, сразу могут направить воевать в Чечню. У нас же при товарище Сталине такого не могло быть. При Жукове – возможно. При Сталине – нет. Всюду был железный порядок. В море выходили люди подготовленные. Поэтому все мои матросы, надев капковые бушлаты, исправно выполняли обязанности на своих местах. Но шторм крепчал. Очередная волна напрочь снесла радиоантенну, и мы потеряли связь с берегом.
«Беда не ходит в одиночку», – говорят в народе. Когда на горизонте уже хорошо стал виден берег, мы попали в рыбацкие сети, или сети попались нам и накрутились на оба гребных вала. Кронштейны не выдержали и отломились. Катер потерял ход. Я с трудом удерживал его перпендикулярно волне. Что делать? Морзянка не идет, так как нет антенны. Если матросы заметят мое волнение – быть беде. И я, сохраняя внешнее спокойствие, стал подавать сигналы бедствия выстрелами из ракетницы. Но бушующее море оставалось пустынным. Все чаще сверкали молнии. Соленые брызги словно кнутом хлестали по лицу. И вдруг, при очередном подъеме на волнах, мы увидели приближающийся к нам катер, за ним другой.
– Ура! Идет помощь, – прокричал боцман.
Один из катеров пограничников подошел к нам с левого, другой с правого бортов, закрыли нас от ветра, пришвартовались, и в связке из трех кораблей мы благополучно достигли берега. После этого случая командиры катеров-спасателей на всю жизнь стали моими лучшими друзьями.
Вы спрашиваете, какой момент для меня был самым волнующим за период службы? Конечно же, посещение родных мест, когда в конце 1945 года за хорошую и умелую службу дали мне внеочередной отпуск. Проезжая по пути домой с Дальнего Востока, мы не могли не восхищаться величием и просторами необъятной России. Особенно трудно было оторваться от вагонного окна, когда поезд целый день шел почти по самой кромке берега озера Байкал, преодолевая один за другим около пяти десятков туннелей, проделанных в скальных породах гор. Но когда, вступив на родную землю, я подходил к селу Надежин, увидел знакомые места, у меня по-особому застучало сердце, захотелось петь и плясать. Вот тогда я впервые понял, что нет ничего прекрасней своей малой родины.
Родные и земляки моему приезду были тоже рады. Как-то иду я со своими друзьями, вернувшимися с фронта хотя и израненными, но живыми. Разговариваем, вспоминаем о школьных годах. Сельские ребята с любопытством рассматривают нас, особенно привлекал их мой кортик и сверкающие якорями пуговицы. А возле церкви встретился нам поп, настоятель местного храма. Остановился. Поздоровался и спрашивает, указывая на меня:
– А это чей отрок?
– Это сын Ефросиньи Кузьмовны, – пояснили ему мои друзья.
Мать же моя очень набожная была, поп знал ее. Он пригласил нас к себе в церковь, отслужил молебен в честь победителей. Потом мы пошли к нему домой. Святой отец достал из шкафа бутылочку «Московской». Матушка поставила на стол самовар, соленые грибы, огурчики и пышный пирог с калиной. Выпили. Батюшка повеселел и поведал нам о том, что тоже знает, что такое Охотское море, и о том, как он добывал на его берегах золото, даже рассказал, по-чьему доносу он побывал в тех краях. В наши дни по радио и телевидению часто можно услышать, что веры у нас не было, а церковь находилась в загоне. Да разве можно считать просветительную работу государства среди населения гонением на церковь? Я, конечно же, не беру во внимание времена Гражданской войны, когда действовали свои законы. А до 1941 года и в послевоенное время в тех селениях, где были по-настоящему верующие люди, церковь нормально функционировала, и мой рассказ тому пример».
На такой неожиданно сухопутной теме закончил свой рассказ Александр Пантелеевич. После окончания войны он работал в Федоровской автобазе, принимал участие в строительстве Челябинского металлургического завода, начиная от пятой доменной печи, кончая пятым электросталеплавильным и кузнечно-прессовым цехами. В настоящее время, будучи на пенсии, он активно работает в секции ветеранов Военно-морского флота Металлургического района. Несмотря на 77-летний возраст, у него нет ни одного седого волоса. «Не просто так, а с огромным желанием, – говорит он, – послужил бы я сейчас на флоте, если бы призвали меня в морскую кавалерию».
Попов, Л. А. Годы, опалённые войной. Кн. 3 / Л. А. Попов. – Челябинск, 2005. – С. 186-189.