ПОСЛЕДНИЙ БОЙ, ОН ТРУДНЫЙ САМЫЙ...
Председатель областного комитета ветеранов войны Анатолий Константинович Окороков начинал военную службу в 1941 году в частях трудовой армии на строительстве челябинских серно-кислотного и лакокрасочного заводов в качестве трудармейца-электрика. И несмотря на то, что полностью разделял утверждения командования стройотряда о важности работы в тылу, никак не мог смириться с тем, что его сверстники на фронте в открытом бою дерутся с врагами, а он в это время находится далеко от них, на сугубо штатской стройке. И поэтому подавал по инстанции один за другим рапорты с просьбой отправить на фронт. Начальству, вероятно, надоело переубеждать настойчивого трудармейца, и его просьбу удовлетворили.
В августе 1942 года после двенадцатидневного обучения в чебаркульских военных лагерях он уже был в районе Вышнего Волочка, где его определили в 45-миллиметровую батарею отдельного истребительного противотанкового дивизиона 373 стрелковой дивизии.
«Тот факт, что я попал в свою, сформированную в Челябинской области, дивизию, – рассказывал Анатолий Константинович, – придавал мне и силы, и уверенность. – В первом бою я никакого страха не испытывал, а к происходившему вокруг относился с детским любопытством. Не без риска наблюдал за полетом вражеских мин и снарядов, стремился увидеть, куда они падают и как разрываются. Не испытывал я страха и позднее. Но после каждого отдыха, при очередном возвращении на передний край, всегда появлялось какое-то тревожное тягостное чувство.
На батарее я вначале выполнял обязанности замкового, потом наводчика, затем стал командиром орудия. В декабре 1942 года вступил кандидатом в члены ВКП(б), а 10 апреля 1943 года – в партию.
В ноябре 1943 года 373 дивизия, форсировав Днепр, преодолевая упорное сопротивление врага, продвигалась на запад. Сильные бои развернулись на подступах к городу Черкассы, где мы, оказавшись в авангарде наступающих войск, беспрерывно вели артобстрел мест скопления противника. Но и противник усиливал ответный огонь. К полудню стало очевидным, что он стремится во что бы то ни стало уничтожить нашу батарею. И этот замысел ему едва не удалось осуществить. Один из его снарядов разорвался рядом, метрах в четырех от орудия, и взрывной волной нас разбросало в разные стороны. Когда, придя в сознание, я поднялся с земли, то первое, что бросилось мне в глаза, – это наша пушка. Она невредимой оставалась стоять на месте, а снег вокруг нее, сверкавший белизной перед боем, теперь казался почти черным. Осколок снаряда пробил мне руку, несколько маленьких осколков попали в голову, кровь стекала по лицу и слепила глаза, в ушах что-то шумело и свистело. Смертельно раненый наводчик мучительно стонал, просил: «Ребята, пристрелите меня...». Но кто же поднимет руку на своего?.. Через несколько минут он скончался.
Вид в тот момент у нас был таким, как будто побывали мы в преисподней: почерневшие от копоти и порохового дыма, в фуфайках, в один миг превращенных разрывом снаряда почти в лохмотья; на мне, к примеру, оказались оторванными оба рукава. Командир взвода, получивший ранение, вышел из боя. Формально я должен был последовать за ним. Но взглянув на своих израненных осколками товарищей, представив, как тяжко им будет без меня, скомандовал: «К орудию!». И сам встал на место наводчика, решив держаться до конца».
За этот бой А. К. Окороков был удостоен ордена Славы III степени. Через полтора месяца вызвали его в политотдел дивизии, а оттуда направили на курсы политсостава 2-го Украинского фронта. Окончив их, он возвратился в свою дивизию офицером-политработником и вскоре стал освобожденным парторгом стрелкового батальона, в составе которого изгонял врага с советской территории, освобождал Румынию и Польшу, дошел до Германии. «Там, в районе небольшого селения Ратвиц, произошел бой, ставший для меня последним, – продолжал он свой рассказ. – 23 января 1945 года под вечер подошли мы к Одеру. С ходу по льду, а там, где льда не было, по набрасываемым доскам, форсировали его и заняли узкую полоску земли вдоль берега. Ночью немец не сумел сбросить нас обратно в реку. А утром выяснилось, что он закрепился на дамбе канала, расположенного метрах в ста от реки. В 11 часов комбат вызвал к себе командный состав на короткое совещание, где было решено, что во время артподготовки командиры рот со своими КП переправятся на плацдарм и в 15.00 поднимут батальон в атаку. Мне и заместителю по строевой Ф. В. Сидорову он приказал проконтролировать своевременность проведения атаки.
В указанное время скрытно по оврагу мы пробрались к реке и увидели на противоположном берегу своих солдат, они явно проявляли какое-то беспокойство. По льду мы перебежали к ним и обнаружили, что ни одного командира роты на плацдарме нет. Посоветовавшись с Ф. В. Сидоровым, решили поднимать батальон без них. Передали команду: «Приготовиться к атаке». Я вскочил на бровку, поднял руку с автоматом над головой, призвал: «Батальон, вперед, за мной». И ринулся по покрытой снегом поляне навстречу свистящим пулям.
Вы спрашиваете, думал ли я в тот момент о смерти? Я тогда думал лишь о том, как бойцов поднять в атаку. А если бы думал о чем-нибудь другом, то так и сидел бы с ними под берегом.
Мы бежали, стреляя на ходу. И уже видели, как немцы бросают свои позиции и уходят прочь от канала. Но огонь их не ослабевал. У канала мы укрылись за бетонной тумбой и увидели впереди на открытой площадке пятерых немцев. А у меня, как назло, патроны кончились. Сержант же, не помню его фамилию, стреляет, а попасть не может. Пришлось взять у него автомат и самому выпустить по врагу очередь возмездия.
Продолжая движение вперед, я чувствовал, как мой капюшон и масхалат дважды задевали пули. За каналом начинался лесок, и было видно, как немцы цепочкой друг за другом отходят в его сторону. Я решил с солдатами перебраться на противоположный берег канала. Но, спускаясь на лед, немного не рассчитал: нужно было бы этот участок преодолеть быстрее, а я промедлил и получил пулю в живот. Оказалось, что немцы находились еще и на вмерзших в лед баржах. Подошедшие вслед за нами минометчики сожгли их дотла. Солдаты помогли мне выбраться на берег. Я сам, зажав рану рукой, выходил из боя. На пути встретил Сидорова, он сделал мне перевязку и выделил двух солдат для сопровождения в санчасть.
Ну а потом пять раз меня перебрасывали из одного госпиталя в другой. Врачи удивлялись: «Как это тебе удалось выжить?». Ведь ранение-то оказалось аналогичным тому, что получил в свое время на дуэли А. С. Пушкин, с повреждением кишечника. Конечно, во время лечения были проблемы с приемом пищи, поэтому в госпиталях я потерял много веса. В апреле 1945 года меня комиссовали. Я вернулся домой, в Челябинск. Жили мы тогда в районе Порт-Артура, недалеко от вокзала. Подошел к крыльцу своего дома. Постучал. Дверь открыла мать, взглянула на меня и не узнала родного сына, повернулась кругом и пошла по своим делам на кухню. Она думала, что это кто-то к моему брату пришел. И лишь когда брат от удивления вскрикнул: «Толька, это ты?..», все встало на свои места. Здесь, дома, я узнал, что за последний бой наградили меня орденом Красного Знамени».
Немного окрепнув после ранения, А. К. Окороков поступил учиться в Челябинский механико-машиностроительный институт. Окончил его. Работал на ЧТЗ. Затем возглавлял Уксянскую МТС в Курганской области. В 1958 году вернулся в Челябинск. Защитил кандидатскую диссертацию и 37 лет, до выхода на пенсию, трудился в ЧПИ в должности доцента.
В настоящее, очень нелегкое для страны, время его многочисленные ученики работают на разных предприятиях Челябинской области и за ее пределами. Анатолий Константинович уверен в них – они не подведут, сделают все для возрождения России. Ведь он передал им не только инженерные знания, но и умение ценить все то, что завоевали и защитили в боях их отцы и деды.
Попов, Л. А. Годы, опалённые войной. Кн. 3 / Л. А. Попов. – Челябинск, 2005. – С. 150-