ЗАПЕВАЛА
Он всегда стоял на одном месте, недалеко от лечебного корпуса. На ладони чернели крошки шоколадных конфет. Время от времени он негромко звал.
– Тинь-тинь... Тинь-тинь...
Маленькая, меньше воробья, птичка-поползень – с серой грудкой и иссиня-черной спинкой, скользнув с вершины мачтовой сосны, села на ладонь и, часто трепыхая крылышками, торопливо стала склевывать корм.
Потом он снова крошил на ладонь шоколадную конфету и снова звал:
– Тинь-тинь... Тинь-тинь...
В первые дни нашего знакомства я не мог понять, что влечет меня к этому любителю птиц. Его прямота, непосредственность или что-то еще, захватившее меня? Странно, но с каждым днем, проведенным с Сашей Кокоревым в бору, он мне все больше нравился, и в то же время чем-то смущал меня. С каждым днем я убеждался, что именно он, Саша Кокорев, напоминает мне давно забытое... Накануне его отъезда мы шли по вечерней аллее и в кормушки насыпали пшено и хлебные крошки. В конце аллеи, у старой разлапистой сосны, присели на скамейку. Саша молчал недолго. Неожиданно он весело засмеялся.
– Ты что?
– А знаете, что я больше всего люблю?
– Птиц, – улыбнулся я.
– Я петь люблю. – И добавил: «И в школе, и в армии я был запевалой....»
Я сегодня до зари встану,
По широкому пройду полю,
Что-то с памятью моей стало:
Все, что было не со мной – помню,
– с душой запел он.
В вечерней тишине ничто не мешало Сашиной песне. Затаив дыхание, я слушал, как «степная трава пахнет горечью, молодые ветра зелены. Просыпаемся мы – и грохочет над полночью то ли гроза, то ли эхо прошедшей войны».
Я от тяжести такой горблюсь,
Но иначе жить нельзя, если
Все зовет меня его голос,
Все звучит во мне его песня.
Спазмы сдавили горло.
– Спасибо, Сашок, – сказал я ему, когда песня закончилась, и мы несколько минут сидели молча.
...Саша уехал. Я не сказал ему, что его песни и сам он ясно напомнили мне такого же, как и он, молодого, подвижного как ртуть, Юру Николаева – нашего батальонного запевалу.
...Сентябрь сорок четвертого года. В город Киржач Владимирской области я прибыл по направлению Главного политического управления Красной Армии. Здесь находилась на переформировании 27-я воздушно-десантная бригада.
Познакомившись с личным делом, заместитель командира бригады по политической части майор Саматов сказал:
– Пойдете комсоргом в комсомольско-молодежный батальон майора Алексенко.
Подходя к плацу, вблизи которого находилась штабная землянка, я услышал уже знакомую и полюбившуюся песню. Молодой, задорный голос выводил:
До свиданья, города и хаты, –
Нас дорога дальняя зовет.
Молодые, смелые ребята,
На заре уходим мы в поход.
Постоял, дослушал до конца. А когда песня стихла, подумалось, что неплохо бы познакомиться с певцом, обязательно вовлечь его в самодеятельность. Пошел дальше – никого не встретил. Вероятно, солдаты ушли.
Доложил о своем прибытии замполиту – капитану Хаитову. Рассказал ему о встрече с песней. Капитан улыбнулся:
– Взял на заметку? Правильно. А кто пел – не скажу, не знаю. Большинство солдат восемнадцати-двадцати лет.
...В один из сентябрьских вечеров я пошел во вторую роту. На восемь было назначено комсомольское собрание. Подойдя к расположению роты, я услышал, как под аккомпанемент гитары солдаты с чувством поют «Землянку».
Стараясь быть незамеченным и чтобы не прервать песню докладом дежурного по роте, остановился у самых дверей. Из-за приоткрытого полотна внимательно всматриваюсь внутрь. Одни солдаты сидят, переговариваясь вполголоса, другие просто лежат, закинув руки за головы, о чем-то думая под слова песни. Трое, обнявшись, пели, а четвертый, поставив ногу на ящик и склонив набок голову, перебирал струны гитары.
Песня окончилась, но молчание было недолгим. Из полумрака переднего угла послышалось:
– Юра, давай «Города и хаты».
Стоявший в центре группы небольшого роста солдат обернулся на голос:
– Может, хватит?
Но солдаты настояли:
– Спой, Юра, публика просит...
...Бригада готовилась к новым боям в тылу врага. По десять-двенадцать часов в сутки мы учились воевать. Несмотря на занятость, я не забывал о Юре Николаеве. Вскоре он подал заявление о приеме в комсомол. Солдаты уважали его за скромность, за общительный характер, а главное – за песни.
...Выброска на самолетах в тыл врага не получилась. Мы погрузились в товарняк и поехали на запад.
Мелькают за окнами города и села, разрушенные железнодорожные вокзалы, составы разбитых обгоревших вагонов. Переходя из вагона в вагон, из роты в роту, Юра пел то про Васю, который приуныл, голову повесил, то о белоствольных березах, то о том, как на позицию девушка провожала бойца...
...При взятии города Девичер, в числе других трофеев оказался почти новый итальянский аккордеон и венгерский граммофон с большой трубой и набором пластинок маршевой музыки... Приняв пищу, солдаты еще не успели остыть после очередной схватки с врагом и были настолько возбуждены, что каждому хотелось рассказать о своих действиях в бою... Но вот сержант Олейник взял в руки аккордеон и под звуки веселой музыки все начали выделывать разные коленца на манер «русской» или «цыганочки». Вдруг объявили тревогу и солдаты услышали лаконичный голос командира батальона майора Алексенко: «Батальон, в ружье! К бою!»
Немцы не смирились с потерей важного узла железнодорожных и шоссейных магистралей и бросили против нас батальон автоматчиков.
Мне было приказано пробраться на окраину города, через чердак последнего дома в слуховое окно установить трофейный граммофон и на протяжении всего боя «крутить» маршевую музыку.
Артиллеристы быстро выкатили на исходные позиции свои пушки, и мы с ходу, рассыпавшись цепью, атаковали и уничтожили пытавшихся пробиться в город немцев.
Позже пленный ефрейтор на допросе сказал:
– С этим граммофоном мы прошагали пол-Европы. Теперь наша музыка против нас. Это ужасно, это конец...
Что ж, ефрейтор был прав.
...Сейчас Юре Николаеву было бы за семьдесят. Имея за плечами всего восемнадцать лет, – погиб. Так и остался он в моей памяти юнцом с только-только пробивавшимся пушком над верхней губой, со своими задушевными песнями и безграничными планами и мечтами на жизнь. «Лет до ста расти нам без старости», – любил повторять он слова Маяковского.
Он погиб в Венгрии промозглым мартовским утром сорок пятого года при взятии города Черно.
И было это так.
Первая рота нашего батальона выбила немцев из железнодорожного туннеля и продвинулась метров на двести вперед по направлению к станции и прилегаемому поселку.
Одно отделение бойцов во главе с сержантом Сорокиным сделало большой бросок вперед и закрепилось в воронке из-под разорвавшейся бомбы.
После непродолжительной рукопашной схватки, мы заняли отменный двухэтажный особняк, который оборудовали под командный пункт нашего гвардейского батальона.
Несколько раз, поддерживаемые сильным огнем крупнокалиберных пулеметов, немцы бросались в атаку. Первые же их залпы показали, что вся местность и сам командный особняк пристрелены. Снаряды ложились кучно, разрывы приближались к зданию. Наконец, один из них разворотил угол дома. Мы перебежали в полуподвал.
Майор на ходу крикнул: «Николаева ко мне!»
Когда Юра предстал перед командиром батальона, он скороговоркой проговорил:
– Дуй в расположение батальона и передай капитану Синицину мой приказ: «Батальон сосредоточить для атаки в районе арки за железнодорожным полотном. Вызвать на помощь два легких танка. Сигнал к атаке – красная ракета».
– Есть, – отчеканил Юра и направился бежать, но я остановил его. «Проберешься?» – спросил чисто по-товарищески и заглянул ему в глаза.
– О чем разговор! – не моргнув, ответил он. И, неожиданно вытянувшись передо мной но стойке смирно, вскинул руку к пилотке и отчеканил:
Жди меня и я вернусь,
Только очень жди...
Я крепко пожал ему руку:
– Будем ждать... и очень! Ни пуха, ни пера тебе, Юра!
Едва успел связной миновать зону обстрела, как немецкие пушки накрыли наших артиллеристов.
Сержант Лебедев, командир первого расчета, весь в грязи, прерывистым голосом доложил:
– Пушка подбита.
– Расчет? – не оборачиваясь спросил майор. – И почему вы здесь?
Ответа не последовало. Майор резко обернулся. Сержант, скользя по стене, медленно оседал на пол. Я наклонился над ним. Лицо сержанта не выражало ни боли, ни страдания. Жили только ресницы, да еще чуть-чуть пульсировала иссиня-черная жилка на виске. Он попытался что-то сказать, но из-за рвущихся снарядов я ничего не расслышал. Я тряхнул его за плечи.
– Лебедев, ты слышишь меня? Кому передать, что?
На миг он открыл глаза, еле слышно сказал: «Расчет погиб» – и навсегда замолк.
Немцы наседали. Кругом стоял неумолчный грохот от рвущихся снарядов, через проемы окон цокольного этажа влетали пули и осколки, с противным свистом цокались о стену, отбивая куски штукатурки и мелких камней. Невооруженным глазом было видно, как фрицы, путаясь в полах шинелей, короткими перебежками приближались к командному пункту. Слева от КЦ их накопилось уже около взвода. Я ежеминутно ожидал, что их вот-вот накроют залпы нашей второй пушки, как вдруг услышал недовольный голос майора:
– Комсорг! Почему молчит пушка? Где отделение сержанта Сорокина?
С удивлением смотрю на майора. Впервые вижу его в таком состоянии. Тогда считал его вопросы грубыми, чересчур требовательными. Откуда мне было все знать, все предвидеть. И, в конце концов, командир батальона он, а не я. Ему и карты в руки...
Из раздумья меня вывел его окрик:
– Вы слышите, младший лейтенант? Почему нет красной ракеты и куда к черту пропал ваш запевала?
Что я мог ответить майору? Расчет первой пушки погиб. Его командир – сержант Лебедев – умер на наших глазах. Вторая пушка не стреляет, из ее расчета на КЛ никто не явился. Еще до утренней зари, в кромешной тьме, отделение Сорокина было выдвинуто вперед. Но что с ними? Попали под бомбежку, все погибли? Ответа не было.
А наш связной Николаев? Удалось ли ему пробраться до расположения главных сил батальона через сплошную завесу огня и дыма, свистящего металла. Был уверен – Юра не струсит. Преградой ему могло быть только одно... Но... в возможность этого не хотелось верить.
Спокойный сейчас голос командира батальона возвращает меня в действительность:
– Комсорг, узнайте, что с пушкой, где солдаты Сорокина. Не доходя до двери, оглядываюсь. Спрятавшись за простенок, майор бьет из автомата в один из разрушенных оконных проемов по пробежавшему немецкому солдату.
Захватив с собой снайперскую винтовку, в сопровождении солдата Ануфриева пробираюсь на чердак. Здесь темно, только из-под нижних концов стропил просачивается слабый свет. Ощупью пробираемся дальше от чердачного люка – в торец дома. Под ногами шелестят какие-то бумаги, звенят пустые консервные банки. Душно. Пахнет затхлостью, нафталином, кошками. Добравшись до узкого фронтона, забранного толстыми шпунтовыми досками, осторожно отдираем верхний край доски и, щурясь от света, осматриваемся.
Мы не ошиблись. Отсюда, сверху, отличный обзор поля боя. Наш командный пункт кажется маленьким скалистым островком. Вражеская артиллерия и минометы беспрестанно обстреливают не только само здание КП, но и подходы к нему. Тут и там всплескивают разрывы снарядов, сверкает пламя, противный тротиловый дым щекочет ноздри.
Смотрю туда, где вторая пушка. Вся местность в воронках. Пушки не видно. Она исчезла, как и первая, от прямого попадания немецкой артиллерии. До слез обидно за ребят, которые погибли вместе с ней. В ярости сжимаю снайперскую винтовку. Сверху – хорошо видны фигуры немцев. Тщательно прицеливаюсь, бью на выбор.
– Первый! – не удержавшись, кричит солдат. Я сердито обрываю его, как будто наш разговор будет услышан в этом грохоте боя.
Не слышит моего окрика и солдат. Примостившись недалеко от меня, он тщательно «выцеливает» фрица и спокойно спускает крючок.
Мой очередной «крестник» падает не сразу. Он еще делает несколько шагов вперед, потом – качнулся в сторону, и, наконец, нелепо взмахнув руками, ткнулся носом в землю.
Внимание привлекает старая воронка от «пятисотки». Интересно, почему наступающие цепи противника обтекают ее? Замечаю, как не доходя до воронки сорок – шестьдесят метров, фрицы моментально плюхаются на живот и дальше продвигаются только ползком. Некоторые так и остаются лежать неподвижно.
Через оптику снайперской внимательно наблюдаю за воронкой. На первый взгляд, подозрительного ничего нет. Большие глыбы земли, вывороченные взрывом, в беспорядке разбросанные камни. Недалеко от воронки ясно различаю остов полуразрушенного обгоревшего сарая. Крыши нет. Ее, вероятно, снесло ударной волной. Там и сям валяются, матово поблескивая, черепичные плитки.
В чем дело? Возможно, этот участок заминировали и немцы готовят нам здесь ловушку? Неожиданно вздрагиваю от еще неясного радостного предчувствия: из-за одного валуна выплескивается синий язычок пламени. И еще раз. Бежавший неподалеку немец спотыкается, валится на бок. Внимательно наблюдаю за ним. Лежит неподвижно, подогнув под себя ноги, неловко закинув назад голову. Каска валяется рядом.
– Там они! Там! – кричу солдату. Он недоуменно пялит на меня белесые глаза, ничего не понимая. Кричу громче, показывая рукой в сторону воронки: «Живы наши! Сорокин лупит...» – видимо, в пылу я добавил крепкое словцо, и солдат широко раскрывает в смехе рот, щеря редкие зубы.
Непонятно почему, но это так: обстрел нашего КИ заметно стихает, и тут же я убеждаюсь, что немцы переносят огонь ближе к выходу из туннеля. На раздумья нет времени, надо спешить на доклад к комбату. А пока на мушке – очередной фриц. Он, как в кино, выплыл на перекрестье прицела в крупном плане и, что-то бормоча и махая вылезающим из-за сарая гансам, хотел кинуться вперед. Но я нажимаю на спусковой крючок – гулко бухает выстрел, и девятый замертво валится на землю.
В это время по крыше ударил снаряд, и не успели осколки рассыпаться по черепице, как за спиной слышу непонятный шорох и пыхтенье. Бросаю винтовку, хватаюсь за автомат.
– Кто? – кричу в сторону шороха и моментально собираюсь нажать на спусковой крючок.
– Свои, – торопливо отвечает пожилой солдат, рядовой Андреев и, переводя дыхание, добавляет: «Беда, товарищ гвардии младший лейтенант – всех ранило: комбата, комроты и комвзвода тоже...»
– Что, в подвале немцы? – испуганно спрашиваю я. Солдат Андреев машет рукой:
– Нет, товарищ комсорг, снаряд разорвался возле самого окна и их осколками поранило.
Оставляю солдата на чердаке со снайперской винтовкой, а сам кубарем скатываюсь с лестницы.
Майор сидит, привалившись спиной к каменной стене полуподвала. Левой рукой зажал правое предплечье.
На его лице гримаса боли. Командир взвода ощупывает свое лицо. Разрываю индивидуальный пакет и туго забинтовываю руку комбата. Командир взвода, разорвав на куски снятую с себя рубаху, бинтует командира роты. Его ранение оказалось нетяжелым, и он, видя, что я моментально появился около майора, – не теряя времени, решил помочь сначала командиру роты, потом себе.
Вытерев рукавом гимнастерки обильный пот, комбат спрашивает:
– Ну как, что-нибудь прояснилось?
Я коротко докладываю:
– Пушка разбита, расчет погиб.
Майор молча, выжидательно смотрит на меня. Знаю, что его тревожит и следующий вопрос.
– Живы они, товарищ майор, живы сорокинцы. В старой воронке держат круговую оборону. Сам видел, как хлопнули одного фашиста.
И чем больше я рассказывал об их обороне и уничтоженных нами десяти фрицах, тем больше лицо комбата светлело, И он уже смотрел на меня знакомыми добрыми глазами.
Затем делюсь с ним своими предположениями о переносе гитлеровцами артогня в сторону туннеля. Не дослушав, комбат встает.
– Ясно, пошли...
Майор первым вышел из здания. Во дворе изредка шлепались мины. Их осколки с пронзительным свистом разлетались по сторонам. Заслышав шелест мины, падаем на землю. На нас обрушились комья земли, запахло гарью. Поднимаясь, майор произносит:
– Противная штука. Рвет на куски. Лучше уж пуля.
Все пространство перед входом в туннель затянуло сизо-черным клубящимся дымом. Его прорезают ослепительные сполохи молний. Но вот в дыму замелькали каски наших солдат. Лай немецких минометов усилился, стрекот автоматов слился в один непрерывный звонкий гул.
Разорвав густую пелену огня и дыма, вперед наступающих цепей вырвались две наших семидесятки. Маневренные, юркие, эти танки не раз выручали нас в критический момент.
Кому не известно чувство радости от предстоящей встречи с родным человеком! То же переживал и я. Теперь был уверен, что наш Юра Николаев не только выполнил приказ, но и мчится к нам вместе с другими десантниками на броне танка.
Спрямляя путь, танки мчались по направлению к КП.
– Куда их несет?! Подобьют, – всматриваясь в приближающиеся машины, говорит комбат.
Опасения старого боевого офицера не были напрасными.
Огненные смерчи все сужали и сужали кольцо вокруг наших танков. Но они, лавируя между воронками, порой совсем исчезая в дыму, на полном газу шли вперед.
Высоко подняв автомат, комбат не выдержал, бросился навстречу танкам и замахал им:
– Назад!.. в обход!..
Но голос его тонул в грохоте разрывов и скрежете железа.
Обернувшись ко мне, он закричал:
– А ты что стоишь, словно красная девица. Кричи: правее!
Но наши потуги не дали желаемых результатов. Ни крики, ни выстрелы не были услышаны.
...Первый танк был подбит термитным снарядом всего в какой-то сотне метров от нас.
Второй, обойдя горевший танк справа, выскочил на чистое от дыма место и мы увидели на его броне пятерых солдат. Танк с десантом молниеносно приближался к нам. Но, так же, как и первый, не услышал и не понял наших предупреждений, криков и взмахов, на полной скорости Проскочив мимо нас.
Семьдесят, пятьдесят метров отделяло его от рокового места и вдруг он исчез, словно в пучине, поглощенный вихрем огня и черного дыма. На мгновение он завертелся на месте, кинулся в сторону, но вторым снарядом был остановлен и превратился в ярко пламенеющий костер.
– Конец, – бескровными губами прошептал комбат.
Среди обгоревших, обугленных тел танкистов и десантников я без труда нашел Николаева. Рядом с ним распласталось тело нашего батальонного врача – лейтенанта Фролова.
...Через огонь и дым Юра Николаев сумел пробиться к батальону, поднял его и полк в решающую атаку и на броне танка среди первых шел на помощь окруженному взводу и попавшему в беду командиру батальона. Я и другие обязаны ему своей жизнью, жизнью и счастьем наших детей.
Простой русский парень, восемнадцатилетний солдат, комсомолец, запевала нашего первого Гвардейского батальона, Юрий Николаев навечно остался в земле далекой Венгрии. Но враг не ушел от расплаты. Смяв немцев, гвардейцы ворвались на станцию и в город Черна, водрузив над вокзалом и ратушей Красное Знамя Победы.
ГОЛУБАЯ МЕТЕЛЬ
...Воет, беснуется голубая метель.
Бешеный ветер взвихривает синий снег, застилает и без того тусклое солнце. Бросает прямо в лицо пригоршни снежинок. Они жгут и колют лицо, забивают рот и уши. Нечем дышать.
«Кто повесил на ресницы замки?»
Нет сил открыть глаза, осмотреться. Сквозь завывание ветра, неумолимый снегопад откуда-то издалека слышен голос комбата:
– Где комсорг? Ты слышишь меня, лейтенант?
– Слышу, – отвечает он и хочет броситься вперед. Но колючий снег и бешеный ветер не дают сделать и шага.
Из конца в конец поля носится вихревая метель. Снег синий, белый, оранжевый... Страшно в степи одному. Надо пробиваться вперед.
Комбат!.. Как слабое эхо далекого колокола, тонет в метели его голос.
Но вот тише свистит ветер, утихает бешенство метели. Где-то совсем рядом, возможно, из ближнего вихря, слышатся голоса:
– Бредит...
– Смотри, как дышит...
– Ребята, подайте ему пить...
Ухо лениво схватывает слова, мозг с трудом переживает их. Но многое он понял.
– Пи-и-ить! – кажется, он кричит во весь голос и открывает глаза. Долго-долго всматривается в склоненные перед ним лица. Они то проясняются, то неожиданно тускнеют, расплываются.
– Пей! – слышит он. Сухой рот наполняет прохладная живительная влага. Пьет долго, большими глотками, но никак не может утолить жажду... На какое-то мгновение сознание проясняется. Узнает Илью. Ощущает на лбу его лалонь.
– Плохо, Саша?
Липкий пот солью режет глаза. Или это слезы боли? Саша стискивает зубы. Опять огнем полыхает нога, невыносимо жжет изодранную на куски спину. Пламя огня ползет все выше и выше. Снежная круговерть вновь начинает свой танец. И вновь слышится приближающийся голос комбата:
– Где комсорг?
Надо, надо подать голос. Все мышцы напряжены до предела. Набирает полную грудь воздуха и кричит:
– Здесь я... Здесь!
Сергеев с трудом открывает глаза. Перед ним – доктор Татьяна Осиповна. Она держит его руку и смотрит на свои часы.
«Опять начинают с пульса», – думает Саша. И тут же мысли перескакивают на другое: «Так эта метель, ветер, зов комбата – все сон? Бред? И никакой степи?..»
...Илья, опершись на костыли, смотрит, как сестра разбинтовывает Сашину ногу. Культя заметно опухла, покраснела. В двух местах швы вздулись, ясно обозначились зелено-желтые бугорки. По опыту Илья знал, что это первый и верный признак появления свищей. Гниет кость.
Илья слышит, как Татьяна Осиповна негромко говорит дежурной медсестре:
– Готовьте на чистку. Следите за больным. В случае Ухудшения немедленно сообщите мне.
...Когда Саша проснулся, была уже глубокая ночь. Ухватившись за специально привязанный к спинке кровати бинт, сел. Вытер обильно выступивший пот.
Сквозь плафон над дверью в палату лился матовый свет. Тихо. Все спят. Только один из вновь прибывших постоянно протяжно стонет. Сашин друг Илья Никитенко скрипит зубами и громко отчетливо матюкается.
– Во, дает! – повернув в его сторону голову, произнес Саша. – Долго будет жить фронтом.
Откинув в сторону одеяло, Александр стал медленно массировать правую ногу. Она была тонкой, худой. На месте икры кожа провисла, как проткнутый гвоздем бычий пузырь.
Вдруг защекотало под коленом левой ноги, Александр машинально потянулся, чтоб почесать, но... Там было пусто. От ноги остался лишь маленький отросток.
Неуемная горечь обиды колыхнула сердце Александра. До слез стало обидно и жаль себя. Ведь только что научился хорошо танцевать. Стиснув зубы, он сдержал вырывавшийся наружу стон, но не заметил, как крепко выругался, посылая проклятия по адресу Гитлера. Оглядевшись по сторонам, понял, что его никто не услышал. Да хоть бы и услышал – не осудил бы. Все они – двадцать молодых парней из его палаты – разделяют с ним одинаковую участь и готовы в любую минуту на чем свет стоит крыть гитлеровскую свору за принесенные им несчастья.
Шутка ли, в двадцать лет остаться инвалидом!
Он не слышал, как в палате кто-то перешептывался, как по коридору кто-то простучал на костылях в ординаторскую.
Первым он услышал Илью Никитенко, который сипловатым голосом, сдабривая свою речь крепким словцом, проговорил:
– Ты брось это, Саша. Надейся на лучшее...
– Что, нога вырастет? – зло перебил его Александр. Ты видел, как она растет? Видел? На, гляди! Растет? На сколько сантиметров подалась? Молчишь?
– Нет, не замолчу, – тем же тоном ответил Илья. – Я командир роты и старше тебя. Ты ведь комсорг батальона – и кисейную барышню из себя не строй. Вижу, что тебе больше досталось, чем мне. – И, указывая рукой на длинный ряд госпитальных коек, продолжал: «Учти, что здесь здоровых нет. Кто с тобой рядом лежит? Керим? Но у него нет и руки, и ноги. А ведь это похуже, чем быть без ноги и с истерзанной спиной, хотя в этом тоже нет ничего хорошего».
– Так говорю, Керим?
Керим согласно мотнул головой и щелкнул языком.
Он всегда, по любому поводу имел один ответ:
– Так, так... Правильно, Илья! Карашо говоришь. Но ведь Санька не такой. Он крепкий человек, это он только немножко раскис. Наверно, силно начала култя болеть. А, Сань?
Саше стало невыносимо стыдно за минутную слабость, и он мысленно клял себя за то, что расслюнявился, как девчонка, и накинулся на таких же, как сам. Пусть это по молодости, но все же... Как нехорошо получилось... Подумают еще черт знает что...
Керим легонько ткнул Сашу пальцем в бок:
– Слушай, батыр, Керим так скажет: полечимся и айда к нам, а?
– Куда это к вам?
– Совсем недалеко от Фергана. Ух, как карош наш кишлак! Виноград, дыня, арбуз, – полузакрыв глаза, Керим защелкал языком.
– А дэвушки... – Есть девочка... Мой систра Дына не видал? О-о, карош дэвка... Много нос, лицо – луна, зубы – аршин...
Впервые за многие дни Саша улыбнулся. Захохотал старшина-артиллерист, лежавший рядом с Керимом. Потом смех стал душить Илью, и вскоре хохотала вся палата.
Керим, не понимая еще, чем вызван смех товарищей, растерянно смотрел на ребят. Потом махнул рукой, улыбнулся и довольный защелкал языком.
Вбежала дежурная сестра:
– Тише вы! С ума посходили! Ржете, словно жеребцы.
Но все, хоть и тише, продолжали хохотать.
Сестра подошла к Никитенко:
– Илья, в чем дело?
Прикрыв рот рукой, Илья только тыкал пальцем в сторону Керима:
– Это все он... он это...
Сестра повернулась к Кериму, и, хоть ее уголки рта начали подергиваться, она, как можно строже, спросила:
– Что ты сказал?
– А ничего... Хотел Санька систру таскать... Ух карош мой систра...
– Хорош сестра! – подняв большой палец вверх, договорил Илья, – лицо – луна, зубы – аршин, рот – гектар...
– Зачем так, – вспылил Керим. Какой-такой рот-гектар? – подступал он к Илье, но его никто не слышал, все снова так загоготали, что сестра, махнув рукой, выбежала из палаты.
***
Третий месяц Сергеев прикован к койке. Чтобы скоротать однообразные, унылые госпитальные дни, раненые рассказывают о себе, о своих товарищах, о родных. Говорят о любимых девушках и часто пишут им письма.
Однажды кто-то спросил его:
– Лейтенант! Тебя как ранило?
– Миной. В трех метрах сзади разорвалась.
– Просто, доступно, ясно, – прокомментировал тот же голос. – А где это было?
– На исходе войны, – шутя ответил Саша.
– Так и мы все на исходе, а город-то как называется?
– Санкт-Пельтен. Это северо-западная граница Австрии. Наткнулись на сильный заградительный огонь на окраине города. Там мне и досталось «угощение». В самый разгар боя я услышал, что ранило командира первой роты. Хотел перебежать и взять командование на себя. Не успел подняться для очередного броска, как сзади рвануло, меня подкинуло, а потом прижало к земле, и в глазах померк свет... Врачам не удалось спасти ногу, ее ампутировали выше колена. Потом еще... и вот... культяпка.
Часто, больше, чем это было нужно, острая пронизывающая боль в ноге и под левой лопаткой лишала сознания. Чаще всего, как и в ту памятную ночь, бред казался ему явью. Почему-то крутилась и стонала метель, хотя ранен он был весной, противно завывали мины, так, что по телу пробегали мурашки. И обязательно слышался далекий зовущий голос комбата.
С возвращением сознания все исчезало, он облегченно вздыхал, когда вновь видел вокруг себя добрые лица друзей. Слышал их шутки, незлобивую перебранку...
Вот и сейчас...
Боль вернулась с рассветом. Казалось, что кто-то огненными тисками сжимает пальцы левой ноги, режет подошву ступни. Боль растет, поднимается выше. Он ясно ощущает ее в колене и в икре,
– Ты что-то говоришь? – наклонился над ним Илья.
– Пальцы... Горят пальцы...
– Какие пальцы? – переспрашивает Илья.
– Да там, на ноге, – начинает сердиться Саша и показывает рукой.
Илья смотрит на прикрытую простыней культю его левой ноги.
«Какие пальцы, когда ноги у тебя нет?» – но Илья не говорит это вслух, он только так думает.
В этот день с самого раннего утра началась беготня. Нянечки меняли постельное белье, надевали на раненых чистые рубашки. Вытирали и без того чистые стекла окон.
В сопровождении сестер Татьяна Осиповна обходила палаты, проверяла чистоту, интересовалась состоянием больных.
– Какой сегодня праздник? – спросил старшина-артиллерист.
Татьяна Осиповна остановилась в проходе между коек.
– Сегодня будут вручать награды...
Откинувшись на подушку, тяжело дышал безучастный ко всему Александр Сергеев. После чистки культи он чувствовал себя лучше, но тупая боль не проходит и начинается она всегда с пальцев несуществующей ноги.
Первым подошел к столу Илья Никитенко.
Затем пригласили Керима. Им обоим вручили ордена Красной Звезды.
Александр вздрогнул, когда седой подполковник произнес:
– Гвардии младший лейтенант Сергеев Александр Иванович! За доблесть и отвагу, проявленные при штурме города Винер-Нойнштадт награждаетесь орденом Отечественной войны I степени, а за взятие города Санкт-Пельтен – орденом Красной Звезды.
В палате грянули аплодисменты.
Саша почувствовал, как затуманились его глаза и по щекам потекли слезы. Старый офицер подошел к нему, прикрепил ордена и по-отечески поцеловал.
Собрав силы, Саша ответил;
– Служу Советскому Союзу!
– Мой земляк! – кивая в сторону Александра и улыбаясь военкому, проговорил пожилой полковник медицинской службы, начальник госпиталя. Подойдя к Александру, он крепко пожал ему руку, потрепал по плечу и сказал: «Так держать, Саша. От души поздравляю. И не падай духом. Все переживешь и будешь уважаемым человеком».
***
Много лет прошло с той жестокой поры. Александр встретился с симпатичной и душевной девушкой, вскоре у них образовалась семья, родились два сына. Как ни тяжело было, но он закончил вечернюю школу, затем учился в высшем учебном заведении, стал руководителем одного из отделов на промышленном предприятии большого уральского города. Но и сегодня навещает его во сне та далекая фронтовая голубая метель.
Годы, опалённые войной. (Вспоминают ветераны Челябинска) / составитель и редактор Л. У. Чернышев. – Челябинск, 1997. – С. 129-144.