БЫЛ Я САМЫМ МОЛОДЫМ ВО ВЗВОДЕ...
В мае сорок первого сбылась детская мечта: призвали в армию. Просился в летчики или артиллеристы, но военком уговорил: «Давай в пехоту! Царица полей».
«Царица» – это звучало убедительно. И вот стою я на строевом плацу, на самом левом фланге – ростом не вышел. А желающих в училище попасть – больше чем надо. Вот и стали отбраковывать по росту. Я не прошел. Взял котомку на плечо – собрался восвояси. Но, видно, высоких не хватило, построили оставшихся на «второй тур» отбора. На этот раз схитрил – пятками на кирпичик встал и сразу «по конкурсу» прошел. Так я оказался в Камышловском пехотном училище.
Учились по сокращенной программе. Уже в январе сорок второго принял свой первый взвод. Был я самым молодым во взводе – 19 лет. Заместителем у меня – бывший председатель сельсовета, мужик солидный, с усами. В подчинении был даже директор школы. Пасовал я перед ними, робел, стеснялся. Только когда начались боевые занятия, уверенности прибавилось – убедился, что и стреляю, и ружейные приемы лучше их делаю, могу учить. Вроде признали меня. Но когда в первый бой пошли, я чувствовал их недоверие.
Май сорок второго. Стрелковая бригада двигалась на передний край. До сближения с противником я все время рвался в бой, представлял себе, как пойду в атаку впереди взвода, первым ворвусь в фашистские окопы.
Вывели бригаду под Старую Руссу, близ болот с мерзейшим названием – Гажий Мох и Сучан. В этой болотине даже траншею не выроешь – делали каждый для себя ячейки, на дне которых стояла вонючая жижа.
Фашисты обнаглели. Загорали на весеннем солнышке прямо на глазах у наших. Комбат решил взять «языка». В первый раз вспугнули. Во второй – послали мой взвод. Под мощным огнем пришлось отойти. Пришел к комбату с повинной:
– Задание не выполнено. Я виноват!
– А дзоты заметил? На карте можешь показать?
– Могу.
– Хорошо, молодцы. Свое дело вы сделали!
И туг я понял, что это была разведка боем.
Первый бой. Он запоминается на всю жизнь. Фашисты начали артобстрел. Мины, снаряды, попадая в деревья, словно шрапнелью осыпали осколками все вокруг. Вжавшись в землю, лицом – под корни дерева, спиной ощущал: «Вот это мой! Точно мой!». Страшный гул и удушливый едкий дым от взрывов словно парализовал волю. «Но я же командир, – думал я. – Нужно успокоить бойцов». На дрожащих ногах рванулся к первому отделению:
– Спокойно, ребята, головы не зарывайте, немцы сейчас в атаку пойдут, а вы как страусы – только зады торчат!
Побежал ко второму отделению. На полдороге подумал: «Надо остаться, здесь спокойнее». Рядом рванул снаряд. Я бросился к своей ячейке. Упал. Помкомвзвода подполз, вдавил меня в землю:
– Ты что, лейтенант, с ума сошел? Лежи на месте, не двигайся – убьют.
Тут мне вспомнилось, что и в училище вдалбливали в головы: во время артобстрела сидеть в укрытии.
Немцы пошли в атаку. Что есть силы подал команду: «Огонь!». А все уже давно стреляют. Стреляют, а немцы все идут. Такая безысходность меня взяла, – да что ж они заговоренные что ли? И отступать нам нельзя, а они все ближе и ближе. Смотрю, соседний взвод уже гранатами закидали. Меняю третий диск на своем ППШ, а они все лезут – хоть плачь. Кто-то вдруг закричал: «Отходят!». А я понять не могу: кто отходит? Наши? Немцы? Тут вдруг раненый заорал. Поднялся, побежал и орет: «Спасите, братцы!». Совсем тошно мне от его крика стало. И вдруг вижу: точно, немцы отступают. Вот тогда я первый раз прицелился, а то видать, стрелял в белый свет, как в копеечку. Отошли они наконец. Елки-палки, радости-то сколько!
Первая награда
– Макаров, тебя генерал требует!
– Кончайте «заливать»!
– Разговорчики! Бегом к генералу!
У меня сердце в пятки ушло. Но генерал заговорил со мной по-дружески.
– Вот что, сынок, ты командир обстрелянный. Комсомолец. Хотим оказать тебе большое доверие, дадим стрелковый взвод. Правда, из штрафной роты.
– Я ни в чем не провинился, товарищ генерал!
– Никто и не говорит, что провинился. Тебе «штрафниками» придется командовать.
Куда денешься, когда генерал с тобой говорит?
Первый бой рота приняла под той же Старой Руссой.
Взводу было поручено взять сильно укрепленную высоту. Днем к ней было не подступиться, решили атаковать на рассвете.
Неделю тренировались в тылу на похожей высоте.
Перед рассветом взлетела красная ракета, началась артподготовка. Наши снаряды еще обрабатывали передний край немцев, а взвод уже поднялся в атаку.
Страшно было погибнуть от своих, но надо было ударить, пока немцы не очухались. Первую траншею захватили без единого раненого. Не все немцы даже вылезти из блиндажей успели. И вторую траншею взяли быстро. Но тут по нам внезапно ударили из дзота, который мы считали уничтоженным. Пулеметы отсекли взвод от атакующих следом. Ну что ж, надо уничтожать. Я осторожно двинулся по извивам траншеи к дзоту. Ориентироваться немцы не давали, и когда удалось наконец выглянуть поверх траншеи, увидел, что дзот совсем рядом. Отбежал, еще раз
выглянул и швырнул связку гранат. Видел, как она упала на бруствер и покатилась вниз – к двери дзота, завешенной одеялом. Упал и услышал мощный взрыв, и сразу – крики «Ура». Поднялся. Вход был разворочен. В дзоте лежало много убитых.
Так я заслужил свою первую награду – медаль «За отвагу». В этом бою убило замкомроты. Меня назначили на эту должность, мне исполнилось 20 лет.
И новый бой
Я не помню подробностей боя, за который получил свой первый орден Красной Звезды. Помню только поселок Обжино, фанерный завод да болото. Бой был жестоким, кровавым. Много было потерь. Пришел я в себя лишь на отбитом у немцев участке. Глянул на шинель: удивился – вся насквозь прострелена, пробита осколками. Ощупал себя – ни одной царапины.
Потом легкое ранение. Десять дней в госпитале. В июне сорок третьего нас перевели на 1-й Белорусский фронт. Готовилось большое наступление, и в тылу формировались свежие части.
Уже командиром стрелковой роты в воинском звании старший лейтенант я пошел в свой новый бой под Могилевом.
Командир полка приказал взять «языка». И вот боевая группа ночью по хрусткому снегу движется к деревне, занятой немцами. На пути небольшая роща. А снег под ногами хрустит, прямо душу выматывает. Вдруг крик: «Хальт!», встревоженные голоса фашистов. Мы залегли. Что делать? Я мучительно искал выход. Нельзя говорить, нельзя связаться по телефону (связисты группы тянули кабель) – услышат, засекут. Тянутся, тянутся минуты. Кто-то из разведчиков зашептал зло: «Товарищ старший лейтенант, что мы лежим-то?». Я все искал выход, пока не вспомнил, как нас учили: при встрече с мелкими группами противника не отвлекаться, а выделить мелкую группу для уничтожения и продолжать выполнение задачи. Вспомнил – и даже приободрился. Приказал пулеметчику открыть огонь по кустарнику, откуда стреляли немцы. После чего они замолчали. Затем мы вышли на опушку рощи, но тут зачастили минометы. Пока добирались до деревни, вышла, как назло, луна. Наткнулись на колючую проволоку. Залегли под плотным огнем. Много было раненых. Я связался со своими по телефону. Злой голос рявнул:
– Возвращайтесь назад. Раненых не забудьте – головой будете отвечать!
Вернулись. Вызывает меня комполка. Состояние ужасное – приказ не выполнил, «языка» не взял.
А комполка увидел меня, убитого горем, готового ко всему, рассмеялся:
– Да не кори ты себя. Молодцы. Фашист свои огневые позиции нам открыл. Завтра пойдем в наступление.
Наутро нам довелось наступать по знакомому маршруту. Первыми ворвались в деревню, захватили пленного. Решив оправдаться за вчерашнюю неудачу. Я сам повел фрица к командиру полка.
Фашисты нас заметили, начали крыть из минометов.
Мы с фрицем добирались короткими перебежками, под огнем падали – то он на меня, то я на него – в обнимку. Так метров триста и скакали под минометным огнем. Но живыми дошли. Привел я его к командиру, вот, говорю, обещал «языка», я его доставил.
– Ну, молодец – смеется он. – Мальчишка ты еще, комроты!
За этот бой меня наградили орденом Красного Знамени. Было это в марте сорок четвертого...
Источник: Годы, опалённые войной. (Вспоминают ветераны Челябинска) / составитель и редактор Л. У. Чернышев. – Челябинск, 1997. – С. 31-35.