БЫТЬ МОЖЕТ ПРАВДА ПОВЕЗЛО?
В 1938 году в Ярославле я заканчивал десятилетку, когда к нам в школу приехал политрук из Смоленского артиллерийского училища.
Были у меня еще две сестры, а у родителей заработки не ахти какие... Поэтому убедить меня было легко. С хлебов дома долой, я поехал и поступил. О чем никогда потом не жалел.
Учился я хорошо, слыл одним из лучших курсантов. Писал стихи. Меня все знали. А «Катюшу» на мои слова распевало все училище.
Надо отметить, что дисциплина там была железная. Опоздал на пять минут из увольнения – наряд вне очереди. Верхняя пуговица не застегнута – то же самое... Сейчас иногда видишь солдата или курсанта – китель до пупа расстегнут, фуражка на затылке... Мы такого даже представить себе не могли.
Кормили в училище прекрасно. Система была ресторанная: на стол подавали официантки. А в тридцать девятом ввели новшество – раз в неделю питание стали выдавать сухим пайком или, как тогда говорили, концентратами. Я незамедлительно откликнулся – сочинил «Балладу о концентратах». Написана она была с юмором, вскоре облетела все училище. Многие знали «Балладу» наизусть. Остались у меня в памяти из той поэмы строчки-размышления об обеде.
...Не ресторанный до прошлого
года,
Не шницель, не крабы с салатом
на блюдце -
Теперь отошла этому мода,
Теперь и в кафе свеклой
плюются…
Но стоит ли рифмы компотом поить.
Потеть в кулинарных
цитатах,
Когда важнее вопрос
стоит –
О вобле и концентратах...
Был у меня в группе хороший товарищ – Степа Сиянко. Отозвал он меня как-то раз в сторонку и говорит: «Поклянись, что никому не передашь то, что я тебе сейчас скажу». Я говорю: «Клянусь». А он: «Нет, клянись мамой!» Я поклялся. И сообщил мне Степа, что он стукач у Коновалова. (Была в училище такая мрачная, никогда не улыбающаяся личность, капитан Коновалов – штатный работник НКВД. Говорили, что его сам начальник училища побаивался). Других стукачей Степа не знал, а лично ему было приказано все мои стихи приносить Коновалову. «Будь осторожен», – предупредил он меня.
Я тогда даже не осознал до конца, что рисковал Степан, открыв мне свою тайну. И как он меня выручил. Ведь «загреметь» в те времена можно было и за меньшие прегрешения. Но так или иначе стихов после этого я долго не писал...
В октябре сорокового мы закончили училище, и меня, молодого лейтенанта с двумя кубиками в петлице, направили в Сычевку (Смоленская область) в 575-й конно-артиллерийский полк 108-й стрелковой дивизии. Верхом на коне я раньше никогда не ездил, пришлось овладеть искусством наездника в полковой школе, где старослужащие учили меня уму-разуму.
Однако стал я профессионалом-артиллеристом, и в феврале сорок первого меня перевели в город Дорогобуж на Днепре – в 585-й гаубичный полк на должность начальника разведки артиллерийского дивизиона.
Там дослужил я до лета, и в июне нашу дивизию начали перебрасывать на запад. Говорили – будут большие учения. Было это дней за десять до начала войны...
Наш полк отправляли последним, числа двадцать четвертого, война уже шла.
Помню, остановили эшелон на небольшой станции под Смоленском. Там уже стоял пассажирский «Минск – Москва». Растрепанный, почти все стекла выбиты... И вдруг вижу – выскакивает из вагона девушка. Вот судьба: с ней я дружил в Сычевке, звали ее Августа, Ава. Ехала из Минска от родственников. Подбегает ко мне, повисла на шее, плачет: «Вовка, Володя! Ты не представляешь себе, как это страшно...» И загудел паровоз, поезд тронулся. Она побежала в свой вагон, оглянулась на прощание. Больше я ее никогда не встречал.
До Минска мы не доехали километров семьдесят. 26 июня нас выгрузили в Борисове. Пробегал мимо состава капитан железнодорожных войск, кричал: «Скорее выгружайтесь Немцы уже на окраине!»
Мы заняли оборону на восточном берегу Березины у автострады Москва – Минск. Что там творилось!.. Бесконечным потоком на восток шли беженцы. На повозках, машинах, а больше пешком... Вражеская авиация делала все, что хотела, наших самолетов мы вовсе не видели.
28 июня немцы полностью захватили Борисов, и мы получили приказ отступать.
Отходили вместе с беженцами. А днем разворачивались, вели огонь. Как могли, сдерживали врага, прикрывая отступающих. Немцы наступали уже нам на пятки, мы никак не могли от них оторваться. Да это и понятно: автострада Москва – Минск была основной дорогой на столицу.
Орудия в нашем полку были старые. Гаубицы образца 1909/30 годов на деревянном ходу предназначены были для конной тяги. При быстрой езде колеса попросту разваливались.
...Думается, не стоит восхищаться нашей военной техникой начала войны. Вот эпизод: пролетели над колонной, чуть в сторонке, десять наших СБ – «скоростных бомбардировщиков». Мы слышали, как они где-то отбомбились, видели, как возвращались обратно. И вдруг в небе появились шесть «мессеров». На наших глазах за несколько минут они уложили всю десятку, от нее остались только десять дымных костров на земле... В том воздушном бою (если это можно назвать боем) не пострадал ни один «мессер». Мало того, они еще напоследок «прошлись» пулеметами по колонне. После чего развернулись и улетели. А из наших СБ никто не выпрыгнул с парашютом. В те времена даже ходили слухи – парашютов экипажам перед вылетом не выдавали, чтобы летчики не оставляли машин. Чтобы сражались до конца, как говорится, до последней капли крови...
И вообще, если говорить о начале войны, я считал, что только те по-настоящему, до конца прочувствовали войну, кому довелось воевать с первых дней, когда наши войска отступали и отступали. Тогда у многих был надломлен дух. А те, для кого боевые действия начались с сорок третьего, когда совершенно изменился характер войны (мы уже только наступали), не смогли почувствовать трагичности происходящего, всего того, что выпало на нашу долю. Отступая, мы дошли до Орши, там впервые увидели, как работают «катюши». Хотя тогда мы о них ничего не знали, даже не слыхали, что существует такое оружие. «Катюши» дали несколько залпов по этому крупному железнодорожному узлу – уничтожили эшелоны с техникой горючим, боеприпасами – все то, что не успели увезти на восток, чтобы не оставить врагам. Кругом все пылало, горела даже земля.
После боев за Смоленск наш полк стал совершенно небоеспособным. Растрепана, растеряна была матчасть, мало кто остался в живых. И нас отправили в леса под Вязьму – на формирование. Пополняли новобранцами из местного населения, и это была трагедия дивизии. Солдаты, когда в октябре 41-го дивизия попала в окружение в этих же местах, оставив части, разбежались по своим деревням. Остались одни казахи, которые по-русски плохо говорили, да офицеры...
И все-таки, после падения Смоленска, врага удалось остановить. Два с половиной месяца бои велись разведывательного, позиционного характера. Немцы тоже понесли большие потери, и мы уже думали, что Москва надежно прикрыта. Начиналась осень – впереди зима. А русская зима всегда была союзницей русского солдата.
Но в первых числах октября севернее и южнее нас немцы прорвали оборону Западного фронта, соединив «клещи» под Вязьмой. Мы попали в окружение. По опубликованным нынче данным, тогда 635 тысяч человек оказались в плену. А сколько полегло!.. И остались лежать непохороненными в лесах и полях Смоленщины...
Боеприпасы у нас кончились, горючее кончалось. Отходили на Дорогобуж и Вязьму, бросая по дороге трактора-тягачи. Бросали и орудия – пока было чем, подрывали. А потом уже просто оставляли на дороге, только вынимали затворы.
И уже не в качестве богов войны – артиллеристов, а как простая пехота ходили в атаки, на прорыв. Получалось это без подготовки – всегда находился активист, который с маузером в руке – «За Родину! Ура!> – поднимал людей в атаку. Было это глупостью, немецкие пулеметчики косили нас, как траву...
После одной из таких атак я опять уцелел. Вижу, прямо по полю, подскакивая на кочках, катит наш броневик. С круглой башенкой, из которой торчит пушка, спаренная с пулеметом. Прикрываясь его корпусом от немецких пулеметчиков, я долго бежал по полю рядом с броневиком. Вскоре он заехал в кустарник, уткнувшись передними колесами в окоп. Буквально рядом со мной остановился, заглох. Открылась дверца – лейтенант выглядывает, танкист. Увидел меня, спрашивает: «Где немцы?» Я: «Кругом...» «Садись ко мне...» Я сел. Достал лейтенант папиросы, закурили. Что делать? Решили так: пересилим до вечера, а там сожжем машину и уйдем в леса. Маленькой группой к своим пробиваться будем.
И вдруг метрах в двухстах за ручьем появились вражеские танки. Штуки три-четыре – песочного такого цвета. Танкисты вылезли из машин – в одних трусах, так им, видать, жарко было. Галдят, кричат, я и впоследствии замечал, что немцы – шумный народ...
А лейтенант тем временем наводчику: «Наводи! Подобьем хоть один!» А тот вскоре: «Не могу, не получается!..» Дело в том, что броневик-то носом клюнул, задняя часть поднялась, оружие невозможно было опустить. О том, что нас тоже заметили, мы даже не подумали...
Тут – бах! Лампочка потухла. И для меня война будто кончилась: я совершенно оглох. Несколько секунд просидел в темноте и абсолютной тишине. С трудом открыл дверцу, выполз из машины. Пополз к окопу, что был рядом. За мной – никого. Я обратно, вдруг кто-то еще живой остался. А из броневика дым валит... Заглянул в открытую дверь – лейтенант так и сидит, как сидел. Только голова его в фуражке лежит у него на коленях. Оторванная... В глубине машины нащупал тела остальных солдат из экипажа. Все были мертвы. А я остался без единой царапины, контузия не в счет.
Я снова заполз в окопчик и там отключился. На какое-то время потерял сознание.
Очнулся от того, что меня кто-то бил по спине. Мерно, неторопливо. С трудом открыл глаза, и первое, что увидел, – сапог с раструбом. Немец. Я хотел притвориться мертвым, но он, вероятно, заметил пар от моего дыхания. Приподнял меня за шиворот, поставил на ноги. Вытащил из моей кобуры «ТТ», вынул магазин. Пистолет выбросил в одну сторону, магазин в другую. Подошел к двум мертвым солдатам, что лежали рядом в окопе, потрогал их сапогом. И – «тр-р-р» по ним из автомата. Для гарантии. Что говорить – немецкая пунктуальность...
Вот так я попал в плен.
Позднее слух вернулся. Аукнулось это через пятнадцать лет, когда я уже был подполковником, зам. командира полка. Стала постоянно болеть голова, обратился в Киевский военный госпиталь. Комиссовали: «контузионная, вторая Группа инвалидности, увольнение в запас в тридцать пять лет». Но я не инвалид войны, потому что нет справки из лечебного учреждения сразу после контузии. А кто мог ее дать? Немцы? Вот так и остались без справок многие тысячи убитых и раненых в боях в многочисленных окружениях сорок первого – сорок второго годов.
Насобирали нас живых человек семьдесят. Потом повели туда, где мы последний раз ходили в атаку. Посадили на землю. Под дулами автоматов мы ждали. Подъехала машина с лопатами, нас заставили закопать трупы. Тяжелораненных немцы тут же добивали.
И погнали нас по старой смоленской дороге на Вязьму. По той самой, по которой Наполеон бежал из горящей Москвы...
Привели в Вязьму. Загнали на развалины маслозавода, за «колючку». Здесь был сборный пункт военнопленных.
Пленных собирали дня четыре. И все это время никто никого не кормил. Ели шелуху от семечек, зарывались в нее, ища тепла. Нашел я банку с солидолом, поел. И странно, что у меня живот не разболелся...
На пятые сутки нас начали выводить из-за «колючки». Формировали колонну, с тем чтобы дальше гнать на запад. На выходе из «зоны» каждому пленному давали брикет пшенного концентрата (нашего, родного – трофеи это были у немцев) и пачку махорки. Кто-то пристроился второй раз получить «довольствие», так немец его тут же и пристрелил.
Погнали колонну в сторону Дорогобужа. И конца-края колонне не было видно. А кругом поля, урожай не убирали. Когда нас по каким-то причинам останавливали, мы, как саранча, бросались на капусту, картошку. Выкапывали из мокрой земли и ели.
...А я все время думал об одном: бежать. Именно сейчас нужно было бежать, когда приведут в лагерь, будет труднее. Места эти, бесконечные смоленские леса, я знал неплохо.
Охрана была слабая. Автоматчик от автоматчика далеко, собак вовсе не было. Я заговорил с соседями по колонне: для побега искал напарника, хотелось, чтобы рядом был товарищ. Но смельчаков не нашлось. Все отказывались, покорно брели в колонне... Как я уже говорил, в первые месяцы войны у многих был надломлен дух. Этому способствовала и немецкая пропаганда – кругом распространялись листовки, в которых говорилось, что Москва взята, что «рус капут»... Ведь мы были оторваны от всего мира. достоверной информацией не располагали.
И я решил идти в побег один. Присел в канаву, якобы «по нужде», осмотрелся. Немец-конвоир далеко. И я рванул в ближайший лес, что при дороге. Где-то за спиной раздались автоматные очереди, пока бежал – все казалось, что бьют по мне. У страха, как известно, глаза велики...
Остановился, дух перевел. Никто за мной не гнался.
Шел долго. Все тянулись и тянулись леса, в них валялось немало брошенной техники, можно было найти и еду.
Набрел на деревню, в ней уже пряталось несколько бедолаг, как я...
По немецким тылам решили выходить к своим. Разделились, пошли по двое. Курс держали на восток, на Калугу, стараясь немцев обходить стороной. Прошли Бородинское поле, хотя тогда мы этого даже не заметили.
Зима подгоняла. В одной из деревень, которая попалась на пути, мы сбросили военную форму, оделись в крестьянское старье. В таких деревнях мы ночевали, бывало, в одной хате с немцами. Они тогда не очень-то разбирались – местные мы жители или пришлые. Партизанское движение на Смоленщине, Брянщине положили именно «окруженцы», не местное население. Местные уже только потом к ним стали присоединяться.
Так вот, обычно в деревнях мы обращались к старостам. Сейчас говорят: «Старосты – сукины дети, фашистские прихвостни»... В начале войны это было не так. Немцы были не дураки, и старостами ставили людей уважаемых, зачастую председателей колхоза, которым жители подчинялись. Иногда даже в силу привычки. Это потом стали «прореживать», назначали кроме старост еще и полицаев.
Так мы добрались почти до Волоколамска, были от него в 10-15 километрах. Слышали отдаленную канонаду, значит, война не кончилась. Москва держалась... Еще немного, и мы оказались бы у своих. Но судьба распорядилась иначе.
Встретились нам на лесной дороге три немца. Надо сказать, они нам и раньше попадались. Спрашивали: «Партизаны?», мы: «Нет, нет, крестьяне». Кланялись им. Они нас и отпускали. Даже не обыскивали: что у нас, кроме вшей, можно было найти?.. У немцев настроение тогда было благодушное, они считали, что война кончалась.
Но у тех трех фрицев, на которых мы нарвались в районе села Белая Колпь, была причина до нас «докопаться». Дело в том, что они вели корову и тащили поросенка. Вот они нас и решили использовать в качестве рабсилы. Я ростом н вышел, мне корову «доверили». Мой спутник был поздоровее – так на него взвалили мешок, из которого в разные стороны торчали поросячьи ноги. Сами немцы сзади шли. Курили, разговаривали. Я было сунулся, закурить попросил. Немец на меня замахнулся, думал, ударит. Нет, бить не стал. Но и закурить не дал.
Пришли в Белую Колпь. Там все техникой было забито. Мы даже не знали, что как раз в то время готовилось грандиозное наступление на Москву.
Привели в хату, там у них было нечто вроде штаба. Допрашивал нас немец в штатском – кто, мол, такие, куда идете? Мы объяснили, что идем из Вязьмы, а сами из такой-то деревни. (Когда шли по лесам, запоминали, где какой населенный пункт – справа, слева. Чтобы нас на вранье не смогли поймать. А для убедительности несли с собой ведро, хомут или клок соломы – якобы, крестьяне).
И здесь мне в очередной раз повезло. Вообще, я считаю, тому, кто прошел всю войну, остался жив и относительно здоров – дьявольски, фантастически повезло. Ведь погибли миллионы, а в живых остались тысячи. Моя мать после войны говорила: «Это ты, сыночек, потому уцелел, что я за тебя все время молилась». Но ведь вся Россия тогда молилась за своих сынов...
Так вот, пришел солдат, лет ему было под сорок. В шинелке кургузой, в ботинках с обмотками. Ему предстояло вести нас десять верст в Ильинское. А было холодно, ноябрь кончался. Десять туда, да десять обратно одному топать... Честно говоря, я думал – доведет он нас до ближайшей околицы. «Убиты при попытке к бегству», – и вся недолга. Шел и ждал: вот сейчас, вот сейчас... Автоматная очередь – и ткнусь лицом в мерзлую грязь. Все, конец пути...
Но вышло по-другому. Он нас отвел, как полагается, сдал. До сих пор во мне живет чувство благодарности к этому безымянному немецкому солдату. Может быть, он был антифашист? Или просто хороший человек?
В Ильинском (кстати, это было имение Натальи Гончаровой) находился сборный пункт военнопленных. Нас запихали в хату, там уже было человек тридцать-сорок, всё забито. Утром накормили вареным горохом (мне насыпали полную шапку, так я потом вату из нее вырвал, оставил один суконный чехол с ушами) и повели в Волоколамск. Кто был в нашей группе? Не знаю. Было там несколько женщин. В военной форме – никого. Может быть, и партизаны настоящие шли с нами в колонне, такие, как Зоя Космодемьянская...
На окраине Волоколамска переночевали в сарае. Потом посадили на грузовики с тентами, везли целый день. К вечеру приехали на какой-то бывший скотный двор. Помещения там капитальные, кирпичные. Видать, до войны был там передовой колхоз. Вечером машины уехали, а немцы, оставшиеся нас охранять, развели костры вокруг зданий.
Тут я снова задумался о побеге. Что, если рвануть? Ведь от костра ничего не видно, темень кромешная... Подошел к костру. От костра тихонечко пошел, а сам шаги считаю. Загадал – -если отойду на десять шагов – рвану. Четыре... Пять... Шесть... Вдруг: «Хальт! Цурюк!». До десяти досчитать не удалось, охрана не дремала.
Но мысль о побеге меня не оставляла. В здании было много соломы. А что, если зарыться в нее, спрятаться? Хорошо, что передумал. Немцы потом всю солому штыками истыкали.
Разговорились мы в ту ночь с одним парнем. Он отчаянный был, говорил, что пять раз бежал, все его ловили. Долго мы с ним думали-гадали, как уйти от немцев. И придумали. Залезли на чердак по воротам. Потом ворота оттолкнули. Многие пленные это видели – не донесли.
Вот так мы на чердаке лежали остаток ночи, сердце, помню, у меня выскочить готово было из груди... Я боялся даже, что его стук услышат...
Утром машины загудели, уехали. Мы немножко выждали и спрыгнули – там высота была метра три. И надо же – я спрыгнул прямо позади автоматчика, он спиной ко мне стоял. До сих пор гадаю, почему он не оглянулся? Как оказалось, увезли утром здоровых. А раненых, больных оставили. И с ними этого единственного охранника, который нас не заметил.
И мы ушли. В леса, держа путь на север. Подо Ржевом перешли линию фронта. 22 января 1942 года, в свой день рождения, я увидел наших солдат.
...Я никогда больше не попадал в плен. Заканчивая тему плена, хочу сказать – все время, пока я был у немцев, меня сверлила одна мысль: вырваться, бежать, пробиться к своим любой ценой. И мне это удалось.
В первой же деревне по нашу сторону линии фронта меня с несколькими такими же «окруженцами» посадили в грузовичок и повезли на пересыльный пункт в город Калинин. Там продержали суток пять. Потом эшелон, «телячий» вагон-теплушка... От Калинина ехали тринадцать дней. И вот на четырнадцатый привезли меня, раба божьего, в спецлагерь № 170 НКВД для бывших военнопленных. Лагерь этот находился в лесу, в районе городка Гороховец, что в 70 километрах от Горького.
Я снова оказался (теперь уже за нашей) колючей проволокой. Бараки, нары... И охрана из восточных людей. Самая надежная.
Начались допросы. Как попал в плен? Как выходил из окружения?.. По многу раз заставляли повторять одно и то же, припоминать малейшие подробности. Спрашивали, почему не застрелился? А зачем было стреляться? Немцы и так могли убить в любой момент...
Но горше всего в этом нашем, советском лагере стало то, что я был лишен возможности послать весточку своим родным. Они ничего не знали обо мне четыре месяца – с октября по январь. Я был для них пропавшим без вести.
И все-таки я ухитрился послать весточку. Когда нас первый раз водили в баню, что располагалась в поселке, я увидел почтовый ящик. Огрызком карандаша на клочке бумаги нацарапал несколько фраз, свернул в солдатский треугольник. И в следующий «банный день» умудрился бросить это письмо в ящик. Почти не надеясь, впрочем, что оно когда-нибудь дойдет до Ярославля.
В зоне находилось семь тысяч человек. Людей косил сыпняк. Это было неудивительно в антисанитарных условиях. Достаточно сказать, что в так называемом госпитальном бараке на соломе вместе лежали и тифозные, и простуженные... И когда эпидемия стала принимать угрожающий характер – от сыпного тифа умирал каждый десятый в спецлагере, нас, еще не заболевших, начальство решило вывести за зону -на карантин.
Кормили плохо. Утром баланда да вечером. Заняться там было абсолютно нечем, весь день лежали на нарах. Давно подмечено: сытые мужики при вынужденном безделье говорят о женщинах. Голодные – о еде. Начинают вспоминать о праздниках, о каких-то шикарных обедах...
Пока кто-нибудь не гаркнет: «Ну хватит, мать-перемать, душу травить...»
Вот таким образом мы как-то разговаривали, когда вдруг слышу, кричат: «Королев! На выход!» Вышел я из барака, а там вся моя семья стоит – отец, мать, сестры Лида и Надя. Мой «треугольник» дошел, принеся моим родным великую радость: Вовка нашелся!..
Мы пошли в деревню по соседству, попросились в одну избу. Всю ночь говорили – наговориться никак не могли. Мне было что порассказать, родные тоже многое пережили. Младшая сестра моя Надя только-только вырвалась из блокадного Ленинграда, ноги от слабости еле переставляла.
А утром я их на станцию пошел провожать. Идем, а навстречу два лагерных охранника нерусских. «Кто такие? Твоя муж? Ты почему здесь?..»
И повели они меня к заместителю начальника лагеря майору Перельману. Он первым делом: «Как родные узнали, ты же без права переписки?» Ну я сочинил какую-то легенду, что, мол, через земляка передал. Распорядился Перельман, чтобы меня закрыли в карцер, в одиночку – за нарушение режима. Я, чуть не плача, просил, чтобы дали хоть с родными проститься. Не разрешили.
Тогда я напросился на прием к начальнику лагеря. Начальником был бригадный комиссар Орлов. Высокий, хмурый. С орлиным носом.
Повел меня к нему солдат. Я постучался в кабинет – никакого ответа. Тогда я дверь приоткрыл, заглянул. А Орлов сидит, с дамой любезничает. Что, спрашивает, надо? Я начал сбивчиво объяснять, что так и так, ко мне родители приехали, сестра-блокадница, а меня посадили. Он протянул руку, и я ему дал записку (там было означено – пять суток ареста). Орлов бумагу прочитал, взял ручку, что-то там пометил. И отдал солдату-конвоиру. А у меня от души отлегло. Сейчас, думаю, отпустят...
Не тут-то было. Орлов к пяти суткам ареста поставил палочку – получилось пятнадцать... И я, как ребенок, заплакал.
Отсидел я из тех пятнадцати суток семь. После чего меня вызвали и сообщили, что посылают на фронт. В том лагере людей сортировали – кого отправляли дальше воевать, кто пополнял ряды ГУЛАГА. Я был артиллерист-профессионал, видимо, поэтому мне выпала война...
Меня направили в Чувашию на формирование 141-й стрелковой дивизии. И четвертого июля 1942 года в составе дивизии я уже вступил в бой на Дону, километрах в тридцати южнее Воронежа.
В августе я командовал батареей, в которой было четыре 122-миллиместровых гаубицы и семьдесят человек личного состава. Я снова стал артиллеристом.
В феврале сорок третьего началось наступление Воронежского фронта на Воронеж-Курск с выходом на Курскую дугу.
Той весной со мной случилась неприятность. Из-за отсутствия горючего для тягачей я со своей батареей вынужден был остановиться в одной деревне. Пожидаево она называлась. В соседней деревне по той же самой причине «тормознулся» мой хороший приятель, такой же, как я, командир батареи. Петя Курчев. А в это время пехота, оставшись без поддержки артиллерии, в боях под Севском вынуждена была отступить. Был это чей-то тактический просчет – не должны были посылать пехоту в бой без прикрытия.
Тем временем горючее нам подвезли, и через две недели мы снова влились в свой полк. Об этом досадном происшествии можно было бы и не вспоминать, но вдруг по телефону меня вызвал командир дивизиона и направил в штаб дивизии.
В штабе я встретил Петра Курчева и уже понял, что вызвали нас неспроста.
Оперативный дежурный провел нас в дом, где располагался военный трибунал. Мы зашли, доложились. Нас посадили на скамейку около стола, накрытого красной тканью, велели ждать. Спустя некоторое время за стол сели майор Москвин – председатель трибунала, капитан и девушка в военной форме, секретарь. Не откладывая в долгий ящик, председатель зачитал обвинительное заключение, в котором говорилось, что два командира батарей – старшие лейтенанты Курчев и Королев отстали от стрелкового подразделения, которое поддерживали, из-за отсутствия горючего для тягачей. Они не приняли должных мер к изысканию горючего. (Как будто оно где-то валялось. Я, кстати, искал, ездил на аэродром – не дали...). Пехота, оставшись без поддержки, понесла большие потери, отступила. И огласили приговор. Королеву – 5 лет лишения свободы, Курчеву – 7 лет. С отбыванием наказания в штрафном батальоне... Объявили и сказали – поезжайте в свою часть, продолжайте воевать. Что интересно, на время чтения обвинения и оглашения приговора даже пистолетов у нас не отобрали.
Дни шли за днями, бои продолжались. О штрафбате – никто ни слова. Тут у меня даже какой-то гонор появился – почему не посылают, раз есть такое решение? А комполка мне говорит: «Успокойся, сынок. Когда надо будет, тогда и пошлют...»
В апреле сорок третьего мне, двадцатидвухлетнему старшему лейтенанту, осуждённому трибуналом на пять лет, присвоили очередное воинское звание – капитан. Немыслимо!.. Хотя воевал я хорошо, на меня грех кому-то было обижаться.
Потом были жаркие июльские оборонительные бои на Курской дуге, я постепенно успокоился.
Но в начале августа меня снова вызвали в штаб полка (помнится, был он километрах в двух позади огневых позиций, в заросшем овраге). Захожу: ба! – знакомые все лица. Петя Курчев уже был там.
И снова стол, красная тряпка на столе. Снова скамейка – скамья подсудимых... Бумаги, как и в первом случае, были заготовлены заранее. «За проявленное мужество в боях с захватчиками... Курчев и Королев освобождаются от отбытия наказания и впредь считаются не имеющими судимости...» У меня эта справка хранится...
Начальник штаба полка капитан Олейник мне потом рассказал, что был такой приказ сверху – виновных в том, что пехота осталась без прикрытия, наказать. И нас, двух «стрелочников», решили осудить. Для «галочки», чтобы отправить вверх рапорт, мол, виновные понесли наказание. Потом все успокоилось, и судимости с нас сняли. А каково было нам с Петром, что мы пережили, – до этого никому дела не было.
Осенью началось освобождение Украины. Наша дивизия вышла на Днепр, севернее Киева мы через него переправились. При форсировании Днепра тяжелое ранение получил командир дивизиона Федя Бабич. Раздробило бедро. Вместо него назначили командира четвертой батареи Диму Лохмакова. Бои шли тяжелейшие, и через несколько дней он был убит прямым попаданием снаряда в его окоп.
Следующим был Юра Кардашевский – командир пятой батареи. После того, как расширили плацдарм между Припятью и Тетеревом, мы начали наступление на Житомир. Тут немцы нас потеснили, и в боях за Житомир ранение получил Юра. Настала моя очередь. Шел я на эту должность, как на каторгу. Ведь, шутка сказать, за два месяца я стал четвертым командиром дивизиона.
В конце ноября-начале декабря сорок третьего немцы предприняли контрнаступление под Житомиром, вновь захватив этот город. Отступая на север, наша дивизия остановила немцев под городом Черняховым (в 25 километрах от Житомира). Там несколько дней мы держали оборону, отбивая танковые атаки врага.
В один из дней немцам удалось с тыла прорваться на участке соседней с нашей, недоброй памяти 204-й дивизии. Вся наша группировка оказалась отрезанной в Черняхове. В этих боях погибла почти вся моя шестая гаубичная батарея. Против танков гаубицы оказались бессильны.
И перед нами встала задача: выходить из окружения.
При попытке в одиночку (только с ординарцем) вырваться из Черняхова пулеметной очередью был убит комполка майор Яковлев. Считая наше положение безнадежным, застрелился командир противотанкового полка, только что прибывшего на фронт откуда-то из Сибири...
Я, оставшись за старшего, принял решение – отходить на запад, в тыл к немцам. Пробиваться к своим коротким путем было бессмысленно, слишком большие силы противника сосредоточены к востоку от Черняхова. Всю артиллерию – пушки, гаубицы пришлось оставить. Главной задачей было вывести людей, тех, кто уцелел. А уцелели немногие... Гаубичная батарея моего дивизиона, которая стояла на закрытой позиции, попала под удар немецких танков, прорвавшихся в тыл, и практически погибла. Орудия были разбиты прямой наводкой, из орудийных расчетов мало кто остался живой.
Раненых мы собрали, уложили в повозки. За мной потянулись все, кто остался в городе. Двинулись ночью. Несколько километров прошли на запад, потом повернули на север. Сопротивления мы не встречали: немцы от нас такого маневра не ожидали.
К утру впереди показалась деревня. Там стояли войска. Было видно, как дымят полевые кухни. Я послал разведчиков – разузнать, немцы это или свои. Через некоторое время мне доложили: наши...
В тот же день я присоединился к подразделениям, избежавшим окружения. Явился к командиру дивизии полковнику Клименко, доложил о своих действиях в Черняхове. Он поблагодарил меня и приказал исполнять обязанности командира полка вместо погибшего майора Яковлева. Исполнял я эти обязанности 17 дней, пока не прислали назначенного на эту должность майора.
Остатки нашей дивизии вывели в город Малин (Житомирская область), части пополняли местным населением, теми, кто в свое время по каким-то причинам избежал мобилизации. Необстрелянных, необученных, зачастую даже необмундированных крестьян посылали в бой. Боль наша российская – не беречь людей. Вот и нынче, спустя полстолетия аукнулось в Чечне...
В том же декабре сорок третьего в результате нашего наступления немцев выбили наконец из Черняхова. Мы вновь оказались в этом небольшом украинском городке. И вот – подарок судьбы! – на привокзальной площади увидели оставленную при отступлении нашу артиллерию. Немцы заминировали каждое орудие, но взорвать по каким-то причинам не успели – подрывник ли был убит, провода ли повреждены... Гак или иначе, мы вынули толовые шашки, разобрали свои орудия. И вновь возродился мой дивизион.
За бои на этом плацдарме меня наградили первым орденом Красной Звезды.
Начиналось наше наступление на Проскуров (ныне Хмельницкий). Там приключился со мной эпизод, о котором мне хотелось бы рассказать.
В одной из деревень в районе Любара стрелковый полк вел бой. Вместе с ним, поддерживая «огнем» и «колесами», ушла батарея из моего дивизиона. Неожиданно с ней оборвалась связь, выяснить обстановку нужно было на месте. С моим ординарцем Колей мы поехали в разведку на конях. И увязался с нами мой новый замполит капитан Барчук. Был он человек не очень военный, до этого каким-то ансамблем руководил. Видимо, захотелось ему острых ощущений. Или за орденом поехал...
Мы пересекли шоссе Любар – Шепетовка, спустились в овраг, где располагалась деревня.
Шел бой. Было видно, как с другой стороны в овраг, ведя огонь, спускались несколько немецких танков. Свистели пули, иногда пролетая у нас над головой. И замполит струхнул (надо сознаться, что по-настоящему храбрых комиссаров в то время я что-то не встречал. Может быть, просто не везло...) Барчук заволновался: «Поехали назад». Я сказал: «Поезжай». И остался на месте – ведь я еще ничего не выяснил. Когда замполит со своим ординарцем ускакали, мы с Колей поднялись наверх. Спешились, осмотрелись.
Вдруг мимо нас, грохоча по замерзшей булыжной мостовой, пронеслась повозка с ранеными. А немного погодя – обратно. Это могло означать одно: путь по шоссе отрезан. Я посмотрел в бинокль, да уж и без него было видно, что по шоссе в нашу сторону движется колонна танков. мы вскочили на коней и галопом погнали наперерез, надеясь проскочить.
Вдоль шоссе тянулись канавы. Одну из них моя Берта (трофейная была лошадь, красавица) перескочила, а перед второй уперлась. Танков испугалась или своих учуяла, немцев? Я соскочил, тащу ее под уздцы. Со стороны это, наверное, напоминало одну из Клодтовских конных скульптурных групп, что на Ачинском мосту в Ленинграде. (Разумеется, в те минуты я об этом не думал).
Танки наползали, грохоча уже рядом. Что делать? Я снова вскочил на Берту и поскакал по шоссе впереди танков. Коля скакал параллельно по полю, его добрая российская лошадка все преграды взяла спокойно...
Немцы прекрасно видели, что скачет офицер. (На мне была короткая синяя куртка с желтыми погонами). Пришпоривая Берту, я пригнулся к ее шее, а головной танк вел по мне огонь из пулемета, рой трассирующих пуль непрерывно проносился мимо. В голове же была одна-единственная мысль: вот сейчас не промажут, попадут в меня или в лошадь... И все, раздавит танк, как лягушку.
Но такая гонка не могла продолжаться бесконечно. Впереди показался перекресток, я свернул влево и понесся по полю.
Немцы за мной не погнались. Только один танк выстрелил вдогонку – даже не снарядом, бронебойной болванкой...
Туг ко мне Коля подоспел: «Товарищ капитан, вы не ранены?» И показывает на мою куртку. Смотрю – на локтях и справа, и слева – куски ваты вырваны. Я между двух пуль проскочил.
А вот Берта пропала. В этой бешеной скачке начисто сбила задние копыта о булыжник.
В который уже раз выпал мне счастливый билет – я снова остался в живых.
...Некоторым везло меньше. Вспоминаю совершенно дикий, нелепый случай, который произошел позже, уже в Закарпатье, со старшим сержантом Кузнецовым, командиром орудия из нашего дивизиона.
В одном из боев он подбил четыре вражеских танка, за что присвоили ему звание Героя Советского Союза. Спустя некоторое время, в Карпатах, погиб член военного Совета генерал-майор Васильев (его машина подорвалась на горной дороге на мине). Не помню точно, но кажется в Ужгороде устроили ему торжественные похороны – с автоматным залпом-салютом. Для того, чтобы дать этот залп, лучших воинов Героев Советского Союза собирали по разным подразделениям. попал на похороны и наш Кузнецов.
Случилось вот что: Герой, стоявший за его спиной во втором ряду. выстрелил в затылок Кузнецову. Нечаянно, конечно. Просто раньше времени нажал на курок. И такая смерть могла случиться на войне...
Весной сорок четвертого мы вели бои в Западной Украине. В те дни под Каменец-Подольском наши войска окружили несколько вражеских дивизий. В первые дни мая немцы предприняли попытку, к сожалению, удачную, вырваться из окружения. Навстречу им одновременно ударили немцы под Бучачем (Тернопольская область). И наша дивизия оказалась как бы между молотом и наковальней, мой дивизион, соответственно, тоже.
Приперли нас немцы к Днестру: река быстрая, берега крутые... Переправы для техники никакой нельзя было сделать под огнем противника. Перебрались через реку на чем попало. На снятых с петель воротах группой бойцов мы переправились на другой берег. Я опять уцелел. А погибли очень многие.
По чехословацкой, а затем венгерской и польской территории, вдоль горных хребтов Карпат мы продолжали двигаться на Запад. В этой гористой, лесистой местности, зачастую лишенной каких бы то ни было дорог, артиллерии было трудно развернуться. Сейчас вот вспоминаю: война была везде и всегда связана с опасностями, лишениями. Но в горах они удваивались, утраивались... В самом деле – противник плохо просматривается – значит, надо выбрасывать артиллерийских разведчиков и артиллерийских командиров вплотную к нему. Чтобы могли стрелять пушки, их надо затащить, установить высоко на скатах гор, куда не пройти машинам. В горах всюду камень, а значит, не вырыть окопа или землянки. А ведь воевать и жить надо было...
За бои в Карпатах меня наградили орденом Отечественной войны II степени. Дальше была Чехословакия. Ее освобождение стало праздником, торжеством народов этой страны. В каждой деревушке нас встречали цветами, горами цветов. Я видел своими глазами, как ликовали, радовались люди. И когда двадцать три года спустя, в шестьдесят восьмом, взбунтовалась Чехословакия, я искренне недоумевал, как такое могло случиться...
Войну я закончил в двадцати километрах от Праги в должности помощника начальника штаба артиллерии дивизии по разведке. За последние бои меня наградили орденом Отечественной войны I степени.
Моя повесть о войне была бы не полной (впрочем, она и не может быть полной – нельзя четыре года войны уместить в несколько публикаций), если не упомянуть о нескольких эпизодах. Сейчас некоторые фронтовики чуть-чуть вольно трактуют историю. Зачастую можно услышать в воспоминаниях, мемуарах, что кто-то где-то воевал под началом такого-то генерала или маршала. Называют при этом известные фамилии полководцев... Это немного от лукавого. Между нами, простыми «рабочими войны», и командующими армиями, фронтами лежала большая пропасть. Как сказал классик, была «дистанция огромного размера».
Бесспорно, какие-то встречи на дорогах войны происходили. Но носили они эпизодический характер, были исключением. Вот о нескольких таких встречах мне хотелось бы рассказать.
Еще в августе сорок первого под Ярцевом я еще раз увидел «катюши». Как я узнал впоследствии, была это батарея капитана Ивана Флерова. Позже она попала в окружение. Расстреляв свои реактивные снаряды, флеровцы сожгли машины и пробивались к своим уже как пехотинцы. А капитан Флеров погиб.
Так вот, приезжал под Ярцево Рокоссовский – посмотреть на «катюши» в действии. Был он тогда в звании генерал-майора. Я очень хорошо его запомнил – высокого, красивого, с наградами на груди... И это, конечно, случайность, что я оказался рядом, видел и Рокоссовского, и залпы «катюш».
Удалось посмотреть мне вблизи и на Ворошилова. Даже послушать, как он матерится. Было это в конце июня сорок второго. Из Чувашии, где формировалась 141-я дивизия, нас вывели в район Поворино, оттуда наш путь лежал на Сталинград. Но когда мы уже были готовы к отправке, немцы двинулись на Воронеж. И вместо Сталинграда нас спешно перебросили на Воронежский фронт, на Дон.
А перед этим были у нас в дивизии большие учения, на которые прибыл К. Е. Ворошилов.
Приехал на машине, без пышной свиты. Одет был скромно, по-фронтовому. Захотелось ему пешком обойти войска в исходном положении. И сопровождал его наш комдив полковник Дуленков.
А связь тогда была скверная. Кое-где вместо кабеля по бедности натягивали колючую проволоку. И перед тем, как вести Ворошилова по позициям, не надеясь на связь, поймал комдив около узла связи младшего лейтенанта. Надел на него бинокль, сняв со своего адьютанта. И наказал, чтоб тот внимательно наблюдал. «Если, – сказал, – я сниму фуражку, кричи телефонистку, чтоб дали по связи условный сигнал для начала боя».
А стояла жара. Комдив очень волновался и начисто забыл, что приказал лейтенанту. Снял фуражку, утер платком бритую голову... И вдруг – пальба, грохот! Началось!
Ворошилов изумился: «Что такое, что случилось?» А Дуденков только и нашел что сказать: «Не знаю...» Хоть и трудно было дать обратный ход, все же учебную атаку остановили. А позже состоялся разбор учений. Построили каре, Ворошилов выступил перед войсками. Микрофонов тогда не было, он громко говорить старался. «Молодцы! Я доложу товарищу Сталину, что дивизия ваша готова к боям!» После этого велел командирам остаться. И уже перед маленьким офицерским каре дал волю своему гневу. «Вы что, ничего не соображаете? Зачем окопов тут понакопали, лесопосадки вдоль железной дороги вырубили?! Что теперь крестьянам прикажете делать?! Где скот пасти? Креста на вас нет!» И – матом, отборным, площадным!
Тем временем к нему кто-то из его окружения тихонечко подошел, нагнулся и на ухо что-то сказал. Ворошилов послушал, да как захохочет! Был он похож в эту минуту на одного запорожца с картины Репина. Так же он за живот держался и хохотал (у Ворошилова в те годы брюшко было заметное). Как оказалось, ему рассказывали про фуражку комдива и учебную тревогу. Посмеялся он еще, вытер слезы, сел в машину и уехал. После этого все думали – снимут Дуденкова. Нет, последствий эта история не имела.
К более поздним временам относится моя встреча с командующим 4-м Украинским фронтом генералом армии Петровым.
Был уже сорок пятый. Готовилось наступление на Кашице, в Чехословакии. У командующего фронтом собрали на совещание командиров дивизий, полков и разведчиков. Оказался там и я.
Помню большой зал, огромный стол. На столе карта. Командующий фронтом Петров сидел, а сзади, в высоких черных сапогах, копируя Сталина, туда-сюда холил член военного совета 4-го Украинского фронта генерал-полковник Мехлис.
Вдруг слышу: «Капитан Королев!» – меня вызывали. У меня аж коленки вздрогнули: я не ожидал такого внимания. Кем я был? Артиллерийским разведчиком. А тут – командующий фронтом! Я вышел к столу. Петров меня что-то спросил, попросил пояснить. Увидев карту, я сразу успокоился, сориентировался. Стал объяснять, при этом показывая на карте пальцем. Тогда Петров протянул мне карандаш: «Не дело пальцем показывать...»
Я объяснил, что от меня требовалось, но вдруг сзади подошел Мехлис, через плечо Петрова ткнул в карту. Пальцем. «А здесь у немцев что?» Ясно, что спросил наобум, абы что-то спросить, показать заинтересованность. Петров это понял и – «Свободны, капитан», – отпустил меня от греха подальше.
Видел я на том совещании генерал-полковника Гречко, он был нашим командармом. Запомнилась такая деталь: он сидел рядом с Петровым, и когда тот обращался к нему, Гречко тут же вставал и отвечал стоя, наклоняясь к командующему фронтом. Там же я видел начальника политуправления 4-го Украинского фронта генерал-майора Брежнева. В перерыве он стоял один, курил. Сразу бросались в глаза его брови, которые были, как усы. Если бы не они, я попросту бы его не заметил среди многих генералов.
На посту командующего фронтом Петрова сменил Еременко.
...Война уже заканчивалась, немцы поспешно отступали. Ехали мы, несколько офицеров, в составе колонны на повозке. А горная дорога была под обстрелом: вверху разрывалась шрапнель, где-то ухали взрывы… Но мы тогда были уже волки обстрелянные, на эту «музыку» плевать хотели.
Вдруг сзади: «би-би-би», требовательный автомобильный гудок. Черному «виллису» мы своей повозкой дорогу загородили.
Остановились. Из машины вышел человек, сразу было видно – большой чин. Прихрамывая, подошел ближе. А на погонах у него четыре звезды. Командующий фронтом, Герой Советского Союза генерал армии Еременко! (Он был ранен под Сталинградом, потому и хромал).
«Почему с дороги не сворачиваете?!» – и, оборачиваясь к своей свите, которая следом за ним из машины вышла, показал на старшего среди нас по званию майора Субботина: «Запишите этого майора. Уволить из армии!»
Никто никого, конечно, не уволил, разъехались с миром. Но вот такое воспоминание у меня сохранилось...
Война кончилась. И вот что я еще о ней хочу сказать: раздумья и разговоры о войне обычно связаны с тем, что там убивают, ранят, совершают подвиги, иногда проявляют слабость, трусость... Но почти никогда не вспоминают о том, что на войне люди живут. Едят, спят, печалятся и радуются, ждут писем, вспоминают... Представьте себе – мы дома или на работе. Брюзжим, жалуемся на случайные или не случайные неудобства, недостатки уюта и т. п. А на войне у настоящих воинов, не тыловиков, попросту нет крыши над головой. Ни зимой, ни летом. Негде высушить промокшую одежду и обувь, негде помыться. Бывает, по несколько дней нет горячей пищи. Иногда – только что отрыли окопы, сделали землянки, а тут приказ: сменить позиции. И все приходится начинать сначала. И так изо дня в день, хоть месяц, хоть год, хоть всю войну...
И все-таки война кончилась. Но служить мне пришлось еще долго. В июле-августе сорок пятого наша 30-я стрелковая Киевско-Житомирская Краснознаменная дивизия из Чехословакии, пройдя всю Польшу с юга на север, заглянув в разрушенную Варшаву, переместилась в Восточную Пруссию, расположившись в одном из прекрасно оборудованных немецких военных городков. Здесь она влилась в состав 38-й гвардейской стрелковой дивизии, которая после этого, в начале сорок шестого года, «перекочевала» в Россию, в Воронеж.
В 1952 году я получил высшее военное образование, закончив академию тыла и транспорта. В артиллерийскую академию меня не приняли, так как я побывал в окружении. И никого не волновало, что я прошел всю войну, что уже после войны был награжден вторым орденом Красной Звезды за многолетнюю безупречную службу... Но сегодня я ни о чем не жалею.
В 1957 году, по состоянию здоровья, я уволился в запас. Приехал с семьей в Челябинск (здесь у меня была родня), поступил на трубный. Проработал на нем много лет. Завод за эти годы стал мне родным.
Источник: Годы, опалённые войной. (Вспоминают ветераны Челябинска) / составитель и редактор Л. У. Чернышев. – Челябинск, 1997. – С. 5-25.